Письма Валентина Распутина Владимиру Крупину. Продолжение-5

«Думаю, что можно было бы и не предварять публикацию писем Валентина Григорьевича: письма перед вами. Мы познакомились с ним осенью 1972 года и были дружны 43 года, вплоть до его ухода в 2015-м. Представить себе свою жизнь без Сибири и без рождённого ею Валентина Распутина не могу», — такое предисловие к данной публикации сделал Владимир КПУПИН.

(Продолжение.  Начало в №№ 2—6 / 2026)

30.08.07.

Дорогой Володя!

На днях отыскал, делая глубокую раскопку, старое своё письмо вам с Надей и отнёс на почту. А облегчив совесть, легче и за следующее письмо взяться, тем более, что ты намекнул, что, быть может, окажешься в Иркутске, чтобы встретить Володю, возвращающегося из алеутских краёв. Алеутов мы тут недавно встречали в Анге, на родине Иннокентия–Святителя.

Я хоть и плохо помню себя, доходил почти до того, что я не знаю, кто я такой, но всё-таки по горячим следам кой-какие движения проплывают сквозь память. Съездили на днях с Костей Житовым и усть-удинско-саянским батюшкой в Аталанку для крещения тамошнего населения. Человек на сорок православных стало больше. В разрушенном едва не полностью народе это было кстати, особенно для ребятишек. Костя так вошёл в роль, что готов был подменять батюшку, пока я не догадался турнуть его на кладбище, чтобы он разогнал оттуда коров: батюшка и кладбище решил освятить. И всё так хорошо вышло. Вечером уже проводили батюшку на катер (до Усть-Уды на катере больше четырех часов), а сами принялись в ограде на железной печке жарить рыжики. Их нынче, правда, маловато, но Роман всё-таки штук 15-20 нагрёб.

Обживаем новый дом на даче. Он, и верно, хорош, хотя всяких недоделок хватает. Комната, которая предназначалась Марии, перешла к Тоньке, и на удивление она любит бывать здесь. Сегодня с группой подружек отправляется в Монголию, на озеро Хубсугул, где мы с тобой бывали: до Кутулика на электричке, от Кутулика до границы на автобусе, а дальше километров тридцать пешком с полной туристской выкладкой. И это при том, что она нынче побывала уже в Турции. Сергей только кряхтит, обеспечивая её передвижения.

У меня же радостей не бывает. Я и всегда-то был довольно безрадостным человеком, а теперь всё через силу живу. С литературой покончено, больше ни строчки. Через месяц выйдет всё у того же Сапронова книжка публицистики — и всё. Окостенел окончательно. И как-то без боли принимаю предстоящее, лишь бы самый конец не был мучительным.

Не помню, рассказывал ли я тебе. После похорон на сороковинах наш архиерей Вадим спросил меня, снится ли мне Мария. Нет, она мне не снилась. И не снится. Я не решился спросить, так должно быть всегда после такой гибели, или не достаёт моего духовного притяжения, чтобы хоть смутно увидеть её.

Скорей всего, последнее.

Наде поклон. Вездесущий Костя, видимо, звонил и говорит, что она болеет. Пусть поправляется.

Обнимаю вас.

P.S. Светлана уехала провожать Тоньку. С утра было мрачно, а сейчас солнышко.

Ваш В. Распутин.

*  *  *

14.09.09.

Дорогой Володя!

Совсем я обнищал — ни силы воли, ни трудов, ни обязанностей. Всё забросил. И на ваше с Надей тёплое письмо отвечаю спустя как не два ли месяца. Но письмо писалось, затем в ворохе моих бумаг затерялось; когда отыскал далеко не сразу – совсем оказалось пустое и жалобное. Не стал отправлять. Спустя ещё немалые сроки сажусь за это, зная заранее, что и оно не лучше.

Отвели годовщину Марии, спасибо за сочувствие. Но не успели к годовщине даже и памятника поставить. У фирмы что-то застопорилось, какая-то сверлильная машина отказала, и пришли опять только к венкам. Но был, слава Богу, батюшка с хором. И прямо от могилы с откоса сияла такая красота по Иркуту, что было и сладко, и больно.

Я становлюсь слезливым, это значит конец работе. Даже и попыток не делаю садиться за стол. Правда, закончили наконец дом на даче, и вышел он, что называется, по всем статьям бравым и солидным. Помогла Мария: деньги за неё (конечно, не от убийцы-компании) пошли сюда, и мои гонорары, и пенсии, и Сергеевы заработки. А теперь размышляю: а зачем он нам? В память о Марии? Но лучшая ли это память? Меня вот тянет в Аталанку, Сергей со своим сборищем лоботрясов за полтысячи километров на Байкале, а жена горазда на ссоры. А я как ухнул в какую-то яму, так и не выберусь из неё.

В Аталанку через неделю всё-таки съезжу. А там уже и осень близко. Да, Антонина у нас поехала в Турцию — всё как у людей. И при таких-то успехах (дом, внучка не отстаёт от первосортной молодёжи) — никакой радости. В больницу бы только во второй раз не загреметь.

Жалкое опять вышло письмецо. Но от больницы постараюсь уберечься.

Простите.

Обнимаю.

В. Распутин.

Все, малые и большие, будьте здоровеньки и дружненьки.

*  *  *

12 июль 2011.

Дорогой Володя!

Христос Воскресе!

Буди и буди. Вчера получил твоё письмо, а через два дня отправляюсь в Аталанку с иркутским батюшкой, а такожды с неизменным Костей Житовым, без которого ни одно событие, будь оно плохое или хорошее, не обходится. Сопровождают нас Сергей Ступин (должно быть, помнишь его) и директор драмтеатра Ан. Стрельцов. В Усть-Уде к иркутскому батюшке присоединяется усть-удинский. Мне придётся побыть в Аталанке только день. Но хоть на кладбище побываю. А оставаться боюсь. Стал чаще терять сознание. А что это такое, ты помнишь, когда встречал меня в Домодедово. А теперь и вовсе отгулял без сопровождения. В Иркутске и повздыхать не с кем. Все отношения с бывшими друзьями частью я оборвал, а большей частью со мной оборвали. Иногда только хожу на чай к Алику Гурулёву. Ну и Костя не забывает. Он хоть и раздражает своим всезнанием, но и помогает. А от приезжих, ищущих встречи, решительно тороплюсь.

В Москву поздней осенью, если буду хотя бы в мало-мальской форме, придётся приехать, но ненадолго. С Москвой надо прощаться. Если физически я и потяну ещё какие-то годы, то всё равно готовность № 1 должна быть здесь. Да и «какие-то годы» могут оказаться совсем краткими, а я, оставшись без дела и пользы, потеряв на 9/10 память, готов ко всему.

О фильме Мирошниченко о нашей двухлетней давности поездке на Богучанскую ГЭС. Ты прав и не прав, когда в местном населении видишь туземцев. Но это ведь большей частью, когда идёт то ли от радости, то ли от боли, пьянка – и есть туземца. Большей частью это гости, когда-то жившие здесь, но давно уже отсюда выехавшие. Бывшие, за десятилетия нашедшие новую родину. Но тянет и сюда, не может не тянуть, да и бабки, матери турнули, когда решено было в последний раз собраться на бывшей родине. Ведь её, Богучанскую-то, бросали за 30 с лишним лет дважды, а теперь поднимают выше некуда, и тех, кто должен был остаться, сейчас срочно сгоняют. И встретились тут два поколения – высланные ещё при советской власти и теперешние переселенцы. Поэтому и картина такая, не похожая на земляков.

Меня насторожил твой сон, в котором ты видел меня весёлого, в новом костюме. Новый костюм действительно пришлось купить, когда перед отъездом тоже (правда, незаслуженно) получал Патриаршую премию. Но во сне новый костюм – однако, не к добру для того, кто тебе приснился.

Когда-то я пробовал остепенить тебя, не понимая, как можно успевать во всём, что на тебя наваливают. Теперь понимаю, что был неправ. Ты и везде успеваешь, но успеваешь и писать. Дай Господь тебе тех же сил и дальше.

Обнимаю. Наде низкий – низкий поклон. Она, бедная, ещё и от моей милости страдает; ведь находят не кого-нибудь, а непременно её, чтобы она занималась ещё и моими делами.

Кланяюсь

В. Распутин.

*  *  *

16 июля 2012.

Володя, дорогой, добрый день!

Я уже и не извиняюсь, что не отвечаю на письма сразу же по их получению. Месяца два совсем никому не писал. Сейчас начинаю коротенько отзываться. Но ведь как: если ты забросил литературную писанину, то и обычная тебе не дастся. Она и не даётся. Да что уж: потерявши память, что называется, подчистую, о письмах тоже не приходится плакать.

Неделя миновала, как я из больницы. На месяц — полтора меня ещё хватит, а там снова затмение. А без Светланы оно будет ещё тяжелей. Она была и женой, и поводырём. И наказана не она, а я, моих грелок больше.

Ну да, что будет, то будет.

По большей части нахожусь на даче, с Сергеем и его семьёй. На мне огород, а он у нас немалый. Лето дождливое. А в начале августа собираемся опять (кажется, в четвёртый раз) в Аталанку, с батюшкой Алексием и Усть-удинским батюшкой для спасения и просвещения тамошнего народа.

А народа там всё меньше, Аталанка окончательно погибает. И могилы, должно быть, зарастут. Как заросли они в Русском Устье на берегу океана, как зарастают в Сибири во многих и многих оставленных человеком местах. По Ангаре за Усть-Удой до самого Братска осталось только два поселения вместе с Аталанкой, участь которых не вызывает сомнений.

Боюсь, что и я нынче в последний раз буду в Аталанке. Но если нынче поедет с нами Костя Житов (а он собирается), придётся из последних сил доползти как-нибудь туда ещё раз, потому что балаболка Костя не даст с нею попрощаться.

Володя, славная у тебя работа: «Четыре немецких пишущих машинки». И весёлая, и серьезная, и тоже своего рода предпрощальная. И как у тебя это получается? – беспрерывно ездишь и беспрерывно пишешь? Возможно, ты и сам этого не понимаешь… Зато должна понимать Надя. Мне пришло сейчас в голову, что поразительная работоспособность её идёт от тебя, от твоей неустанности… Или, напротив, твоя от её?.. А вот меня Господь наказал справедливо: всё равно никакого толку, ну и помалкивай, заслужил… И я с этим очень даже согласен.

Вспоминаю частенько прежнюю вашу квартиру, где я не только бывал, но и почти живал. Быть может, потому вспоминаю, что были мы тогда молодыми, и дети наши были ещё малыми, много что предстояло впереди.

Я теперь уверен, что при малых детишках самая лучшая, самая полная жизнь. И как это справедливо: мы молодые, дети малые, и много чего недостаёт, как казалось, для полного счастья… А ведь тогда-то и было оно почти полным. И в стране какой-никакой, а был порядок, и душа не скулила, как брошенная собачонка. И как хорошо, что многого мы не знали и не умели. И ведь после и надежды-то наши почти сбылись (и разве надеялся ты тогда, что книги твои будут выходить почти десятками в году?), но сбылись они, не давая большой радости, словно бы даже по необходимости. Тогда мы были ограничены, но Россия читала. А теперь как бы наоборот: много чего из наших личных надежд сбылось, а радости нет и быть не может, потому что невольно и себя чувствуешь виноватым в том, что произошло. И как хорошо было, когда и мы знали меньше, и нас знали меньше, а ещё лучше, когда совсем не знали. А если народа нет – не значит ли это, что и мы не нужны?

Ну да, это всё, кажется, одна моя дурость.

Осенью, должно быть, вернусь ещё в Москву, но как надолго, не могу сказать. Вероятней всего — ненадолго. Я теперь и в Москве не на месте, но оказывается, что и в Иркутске тоже. Но место-то это, всё-таки существует, от него никуда не деться, и уже всерьёз задумываешься: а чего тянуть?

Извини, Володя, за это настроение, его, конечно, надо держать в себе. Но вот не удержался.

Наде кланяюсь. Обоих вас искренне благодарю за дружбу. И люблю.

Ваш В. Распутин.

P.S. Что касается посвящения рассказа мне – не возражаю ничуть.

В.Р.

*  *  *

Письма
В.Н. Крупина

Письмо первое

Валя, добрый день!

Ещё в самолёте составил советы, которые хотел сказать по телефону, но не дозвонился. И сегодня в три, по-вашему, в восемь, тоже не ответили.

И это очень правильно! Суть моих слов и была та: уходи в затвор, займись полностью собою, Светой.

Не вскрывай писем и бандеролей, даже, и не вменяй это во грех. Не пиши никому, и не считай это невежливым;

Лекарства и предписания выполняй, но, по словам свв. отцов, надежда на врачей не должна быть больше, чем на Бога. В Его руках всё.

Истребляй в себе самоедство, не угрызайся переживаниями, что с того, что сказал не так, как надо было. Плевать! И ты же сам решил покончить с выходом на люди. Затвор! Он и в городе возможен.

Отсекай использование тебя пусть даже во благих целях. Тянет Ганичев к кому-то («Союзу нужно») — не ходи. Ничего не изменится. Теперешним властям безразличны авторитеты, они их терпят, что-то обещают, а ты тратишь нервы.

Больше двигайся, пусть и тяжело, выбирая тихие улицы. И всё время — молитва.

Вот главное. «Царство Божие нудится», т.е. силою берётся. Правила утреннее и вечернее, глава из Евангелия, глава (две) из апостольских посланий, Псалтырь (хотя бы вначале одну главу из Кафизмы. Прочёл — заложил, завтра продолжил, дочитал «Всякое дыхание да славит Господа» и опять с «Блажен муж»). Причащайся. Если день какого святого, какой иконы Божией Матери, читай в тот день соответствующий Акафист.

Ходишь, молись по четкам. «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий (вдох). Помилуй мя, грешного» (выдох). Или просто «Господи, помилуй». Прочёл десять раз до узелка — «Отче наш», еще десять — «Богородице, Дево», или 50-й псалом или 90-й, тот, который знаешь наизусть. Перед сном (тут уж я лежу под лампой) читать Житие святых (хотя бы одного) на следующий день. Когда мы им молимся, они тоже за нас молятся.

А что там будут говорить — загордился, знаться не хочет, не помогает, — то всё это тебе во спасение. Силён Господь из немощи возставить. Так и говори Ему и дома, и на улице, и в церкви: «Господи, грешен я, но дай, Господи, пожить и поработать во славу Твою».

Сердечно В.К.

Ещё. Я же на Соборе выступил с высокой трибуны. На троечку. Но оба митрополита, Ювеналий и Климент, весьма (снисходили к немощи) хвалили. И ладно.

Но затем ещё добавляю: надо, чтобы, когда молишься, горела свеча. Но её можно забыть, она может упасть. Лучше лампада. Огонёчек её умиротворяет. Ночью проснешься — в нём что-то детское, материнское.

Музыка классическая. Политику — трижды долой! Ничего с Россией не случится. Да, весь мир против нас, но Господь нас не оставит.

Главное, за чем в Иркутск ездил — спасибо тебе — был у Маруси. И в Усть-Уде. Золото днём, луна ночью, это уже со мной останется. Спасибо сердечное!

Володя.

Извини, и ещё советы: Читать, если глаза терпят: Паисия Святогорца, Никодима Святогорца, Игнатия Брянчанинова. Феофана Затворника, праведного Иоанна Кронштадского…

Жаль, нет в Иркутске радио «Орфей», он у меня уже лет 20 включен. Глинка, Чайк-й, Мусор-й, Гендель, Бетховен, Верди, Шуберт, Лист, Вагнер, Свиридов, Гаврилин, Бортнянский… да что говорю, сам знаешь. Лечит тоже.

Делать освященным маслицем крестик на лбу и на болящих местах. С утра частичку просфорочки со святой водой. Чаще креститься.

Наговорил всего. Но вот что скажу — память о необходимости жить так, спасительна и, пока не стала она самой жизнью, оттягивает от угнетающих мыслей, которые всегда наготове у врага спасения. Обнимаю.

Опять встал ночью – это уже 4-я ночь, встаю по Иркутску. Здесь холод, дожди. Вчера все-таки солнце, выскакивал в Никольское.

ПРИМЕЧАНИЕ

Валентин Григорьевич не жалел ничьих писем. Догадливые авторы оставляли себе копию своего письма к нему, и вскоре после его ухода тискали переписку с ним. Я такой привычки не имел: полагается письму быть в одном экземпляре. Но эти три остались. А почему? Я, написав ему свои советы, хотел ещё их послать и Гребневу и брату своему Михаилу, который был у Распутиных в Иркутске. Снял копию. Поэтому и сохранились. И то спасибо.

  Они относятся к тяжелейшему периоду начала, вернее, усиления болезней Валентина Григорьевича. В Москве зимой он лечился в разных институтах и больницах, летом, улетая в Иркутск, лечился и там. Говорил: «В Иркутске заявляют: Вас в Москве неправильно лечили, мы вылечим. А в Москве возмущались: Что они там придумывают, мы всё верно делаем». Цены на лечение были заоблачные. Один укол стоил почти десять тысяч рублей. После этого кто может его упрекнуть, что он принял премии: и президентскую и солж-скую.

Не вылечили доктора, ни московские, ни сибирские, Бог им судия. Даст Бог, может быть, когда смогу написать, как мы за три дня до его ухода в вечные пределы пришли с иеромонахом Заиконо-Спасского монастыря отцом Иоасафом к нему. И он исповедовался и причастился. И насколько он выглядел болезненным, когда мы пришли, тяжело говорил, извинялся, что не может встать, настолько просветлённым и радостным был после исповеди и причастия. Конечно, я не знаю, в чём он каялся, единственное, что сказал мне отец Иоасаф: «Эта исповедь была необыкновенна по силе раскаяния».

*   *   *

Письмо второе

Валя, здравствуй!

Вот и сороковой день. Тяжело болеть, есть пословица, а того тяжелей над болью сидеть. Света так тяжело и долго страдала, что слово «отмучилась» очень тут подходит. Из детства помню, как говорили о таких уходящих: выболелась. То есть мучениями, болезнями оправдалась и очистилась. Ты уже знаешь, что в день похорон мы служили (Ольга Вл. заказала) панихиду в Сретенском монастыре. Слава Богу, мы православные: отпевание снимает тяжесть прощания, уменьшает скорбь. Я просил у Светы прощения за обиды ей мною нанесённые, её ли вина, что многое в ней сопротивлялось воцерковлению. Все мы постояли на месте, на кот. молилась и Мария, а в отпевании священник поминал обеих: Фотинию и Марию.

Уже не переживай, не терзайся, а радуйся, что неизбежное свершилось, самое тяжелое — видеть болезнь и ничем, кроме молитвы, не уметь помочь. Это уже позади.

Надо дальше жить. Надо. Видишь, твоя жизнь принадлежит не тебе, а Богу и России. Не хотел ты такой судьбоносности, но Господь тебя избрал, и надо смириться под Его волю.

А мои постоянные разъезды, болтология, встречи, какие-то судорожные работки — всё тянется, как серая паутина, и её пока не порвать. Вот мелькнули Тамбов, Новороссийск, Краснодар, Петроград, Суздаль, Вятка, накатывает Екатеринбург и Симбирск. А в Вятке, слава Богу, 10 дней, Чтения. Назвали Областные Крупинские. Были и из Казани, из Йошкар-Олы, Ижевска. Потом хоть неделю один побыл. Комары дожирали, клещ впился, но все равно хорошо. Сам себе сделал укол, сделал плохо, болело, но по грехам, это нормально.

На Чтениях была и Надя. Был и великий Гребнев, являющий собою загадку — выпивает, но трезвости никогда не теряет, без передышки весел, остроумен, говорит стихами.

Но нынче я не пошел на Крестный ход, нет сил, во-первых, во-вторых, там же мне не дают и минуты для молитвы. Подошел один, говорит - говорит, отошел, подходит другой – еще больше говорит. Есть даже у свв. отцов выражение: Бог накажет тебя людьми. Это обо мне. Даже на исповеди каялся, что обижаю просящих моей помощи – нет сил. Отказывался от 9-ти из 10-ти приглашений, а все равно много. Но это всё, Валя, жалобы турка.

Дом мой в Кильмези уже под крышей, но пока застрял. Надеюсь, даст Бог, к зиме, так сказать, въеду. Надя зря боится, что я перееду в Кильмезь (это бы да!), куда я денусь от внуков? Подрастут, тут я с грустью и пониманием знаю, что грядёт у них период отторжения от старших, много ли я слушал дедушек, тогда, м.б., и буду, если, опять же, Бог здоровья даст, уезжать на подольше. Лишь бы однажды уехать насовсем, не умирать же в этой, окончательно ставшей чужой, Москве. Нет, и за 52 года не стал я москвичом. Вчера (в Госдуме слушания о русском языке) спрашивает женщина — «Вы надолго в Москву?» То есть уверена, что я живу в Вятке. Рассказал Наде. «Уезжай, хоть сейчас уезжай». Сорваны у неё нервы, срывается, еле ноги таскает. Еще бы — тянет в одиночку в год 24 журнала (т.е. ж-л и приложение), на ней и благосостояние семьи, и нашей, и сына. Мне не платят или платят копейки. Вышло у нас с Заболоцким улучшенное подарочное издание «Афон, стояние в молитве», дали книгами, а какие из нас продавцы? Раздариваем. Да, твою книгу, спасибо, много и сразу раздарил, а 25 экз. унёс в лавку «Русского дома», если будет какой доход, вложу его в стр-во избы в Кильмези. Еще есть дерзкая мысль — создать музей Вел. Сиб. тракта, на нём и стоит моё село, меня это ощущение связи России и Сибири всегда волновало.

Ну вот, и пространство бумаги кончается, и я заканчиваю, как нынче выражаются, заполнять его текстовой массой.

 Нет, ещё не утерплю, для улыбки. На слушаниях о русском языке в Думе одна бабёнка из Миннаробраза визжала: «Ямщик сидит на облучке в тулупе, в красном кушачке». Где, где, вы можете мне сказать, где тут хоть одно русское слово?». Естественно я сообщил ей, что тут всё более, чем на русском языке, но борьба с нелюбящими Россию людьми бесполезна. Они никогда нас не поймут. Броня ненависти ко всему русскому в них непробиваема. Их много, особенно во властных структурах. Выступал, почти физически ощущая злобу, идущую от сидящих одесную и ошуюю. (Видишь, сколько змеиношипящего во фразе).

Обнимаю. Володя.

Владимир КРУПИН, член Союза писателей России

(Окончание в следующем номере).