slovolink@yandex.ru
  • Подписные индексы П4244, П4362
    (индексы каталога Почты России)
  • Карта сайта

Кто такие шукшинские «чудики»

Из книги Виктора Андреевича Чалмаева «В.М. Шукшин в жизни и творчестве» (М., 2012. Изд-во «Русское слово»)

Увы, до сих пор образ великого художника и «автобиографическое пространство» мастера слова и мастера кино окружены массой приблизительных формул, полных какого-то словарного «сахарина», лживой, водянистой риторики. Что, кроме «восторженного непонимания» (сходного с оценками А. Вампилова), выражают такие формулы: «Шукшин – эксперт по человеку “из народа”»; «Человек в кирзовых сапогах»; «Он был скромен, но его скромность была непроста»; «Шукшин – магистраль культуры воскресших корней»; «Шукшин – разинская воля и русская баня нравственно-религиозного возрождения России. Святая Пятница Бесконвойного и троекратный крик огненного петуха навстречу Разину вывели красное солнышко из пещерных облаков России»[1]; Воли боялось начальство. Как Разин уже из клетки спокойно говорил, что он ;ал эту волю, так из своей клетки (!) дал ее и Шукшин»[2].

Даже более общие определения – «дитя оттепели, шестидесятник», «творчество Шукшина и Высоцкого – ёмкое художественное осмысление общественного климата застойных десятилетий» и т. п. – как-то обедняют, усредняют полёт Шукшина, «укорачивают» его движение в будущее.

После множества подобных «прозрений», сожалений, даже похвал возни­кает ощущение, что весь-то Шукшин – это какое-то большое, но недовоплотившееся Обещание, заманчивая, но чисто миражная надежда 60-х годов. Он якобы не дошел до того рубежа, в котором «воля переходит в свободу, ко­торая вовсе не родня воле, потому что строится на дисциплине и вере, люб­ви и праве, ответственности и духовной трезвости» (В. Курбатов)[3]. Вечно спешивший, он, выходит, никуда... не успел, потерял себя? И вообще загнал себя в тупик? Писавший даже на бегу, «распиленный на поленья» вечной сменой профессий, этапами роста, он не дошел до покоя и воли, до полной самореализации?

Диалог писателя с будущим всегда непрост. Сейчас очевидно, что дар предвосхищения многих психологических реальностей и коллизий, которые еще развернутся в 1990—2000-е годы, жил в Шукшине и позволял ему в парадоксальных сюжетных ситуациях, тем более в трагических фигурах Егора Прокудина и Степана Разина, сказать об очень многом.

Кто такие шукшинские «чудики», неожиданные Хлестаковы, странные донкихоты из алтайских деревень, с их непрерывными комичными импрови­зациями собственной необычной судьбы, своеволием и непокоем, с «безум­ными» желаниями, поисками экстремальности бытия – «я должен сгорать от любви?» Почему им скучна обыкновенная жизнь? И почему им хочется «постоять на краю», как пел в те годы В. Высоцкий? В годы, именуемые ны­не «застоем» или мнимой стабильностью, «стоянием в зените», Шукшин явил читателю в героях новелл загадочное беспокойство, встревоженность «чудных» простаков. Они, с одной стороны, вполне органично вписываются в своё окружение, в среду, немыслимы без неё, но, с другой, непрерывно из этой среды выламываются, выпадают, бунтуют против нее, уходят, чтобы не потерять себя. И еще возмущаются дежурным благоразумием и терпением, вживанием в скуку всех окружающих: «Не понимаю: то ли я один такой ду­рак, то ли все так, но помалкивают»...

Эти «чудики» не помалкивали, они действительно приносили с собой тре­вожную загадку, какой-то надлом и бунт, над которыми стоило, как заметил один современник Шукшина, поломать голову. Но почти никто не задумался даже тогда, когда вдруг в «Калине красной» автор прямо изобразил баналь­ную ситуацию перевоспитания бывшего вора, не механику мести воровской «малины», а длительную драму «раскрестьянивания» в её крайнем выраже­нии, великую бездомность деревенского подростка и его непоправимое си­ротство. Откуда этот высокий стиль эпитафии? «И лежал oн, русский кресть­янин, в родной степи, вблизи от дома... Лежал, приникнув щекой к земле, как будто слушал что-то такое, одному ему слышное» (выделено мной. — В. Ч.).

В России писатель рождается, тем более «слышится» не тогда, когда он захочет, а когда его нетерпеливо ожидают, когда так называемые «проблемы жизни» не могут быть высказаны никакими иными средствами, кроме слова. Иногда в прямом союзе с музыкой, с изображением, лицедейством актёра, волей кинорежиссёра.

Сергей Залыгин, один из немногих друзей Шукшина, проницательно за­метил, что пока некоторые современники рассуждали о том, что у Шукшина, дескать, «масштаб проблем явно не вмещается в рамки деревенского антура­жа» (это говорили о прощальной песне, о «Калине красной» в 1974 г.), жизнь уже двигала шукшинские характеры и в особенности «шукшинский чудизм» как состояние души в переломное время, в самые разнообразные сферы. «Чудакам мы делегируем свои права и судьбы, – писал С. Залыгин в 1992 году. – Посмотрите на наши парламенты! Или их там не видно, на трибунах?.. И действительно – потенциал-то какой, возможности какие у шукшинского «чудизма»! Энергия – какая, только сумей – пользуйся!.. Чудик Шукшина больше или меньше, но всегда сам себе делегат, сам себе трибун (как незабвенный Глеб Капустин из рассказа «Срезал»), больше или меньше, но всегда актёр. Уж не есть ли это наша российская судьба?.. Если шукшинский «чудизм» в своё время ограничивался сельской или пригород­ной местностью, то нынче он приобрел государственное значение»[4].

Вероятно, с этим утверждением можно и поспорить, хотя в тот вечный шукшинский «зазор», просвет между будничным временем и временем не­будничным, праздничным, исключительным, «вольным» действительно могли проскальзывать и светлые простецкие души, и угрюмые демагоги, «низовые» политиканы, и конечно, Иван-дурак из сказки «До третьих пету­хов»... Великая жажда антибудничной, театрализованной, даже на дурной лад, «популярной» жизнедеятельности действительно способна придать шукшинскому «чудизму» невероятные продолжения и метаморфозы.

Всё это обеспечивает творениям Шукшина способность к неослабеваю­щему по остроте диалогу с любой современностью... И в этом смысле Шук­шин не должник, а щедрый кредитор Будущего, одаривший своё и всё наше Будущее волей к растущему самопониманию, к распутыванию узлов и за­крут нынешней тревожной действительности.

 

[1] Вертлиб Е.А. Василий Шукшин и русское духовное возрождение. Нью-Йорк, 1990.

[2] Курбатов В.Я. Наш сын и брат // Шукшин В.М Миль пардон, мадам! М., 2006

[3] Курбатов В.Я. Там же.

[4] Залыгин С.П. Шукшин и мы // Шукшин В.М. Собр. соч.: В 6 т. Т. 1. М., 1992.

Подготовила к публикации Ирина Ушакова

Комментарии:

Авторизуйтесь, чтобы оставить комментарий


Комментариев пока нет

Статьи по теме: