Трубач

В детстве я постоянно ходил в синяках и ссадинах. Не потому что любил подраться, а потому что всюду лазил: на деревья и пожарные лестницы, на чердаки и водопроводные трубы — на всё, на чём бы ни останавливался взгляд. Случалось, когда слишком переоценивал свои возможности, срывался и летел вниз. Чаще всего мне везло. Так, с подоконника я свалился на кучу опилок, с чердака — в копну сена, с сарая — в бочку с водой. Но плюхался и на землю. Каждый раз, увидев у меня кровоподтёк или лиловую отметину, взрослые говорили:

— В один прекрасный день ты сломаешь себе шею, так и знай!

— Этот сорвиголова плохо кончит.

Зато среди ребят я был героем. Каждый мой очередной синяк они рассматривали как новый орден. Особенно Таня, девчонка с соседней улицы. Она всегда стояла в стороне и смотрела на меня тревожно и нежно. А однажды, когда я свалился с берёзы и, прихрамывая, побрёл домой, она подошла и прошептала:

— Ты умеешь хранить тайны?

— Умею, — выдохнул я.

— Тогда дай слово, что никому не скажешь.

— Про что?

— Про то, что сейчас тебе скажу.

— Даю слово, — выдавил я и замер от любопытства.

А Таня опустила голову и тихо проговорила слова, от которых мне стало так приятно, что я покраснел.

Вскоре Таня с родителями уехала из нашего посёлка. Первое время, пока о ней ещё ребята вспоминали, меня так и подмывало рассказать эту тайну, но каждый раз я вовремя пересиливал себя и сдерживался. До зрелого возраста я умудрился разболтать все свои тайны, только эту, самую маленькую, храню в себе до сих пор. Может быть, потому что с того времени уже никогда не добивался такого успеха, хотя и старался вовсю.

Но всё-таки до отъезда Тани мы ещё несколько раз встречались. Однажды зашли в парк Горького. Заглянули в избу-читальню, полистали журналы, сбегали к фонтану, где из пасти дельфина вырывалась длинная струя воды, прокатились на маленькой бесплатной карусели. Был жаркий день, и мы то и дело подбегали к киоску и пили газировку (одна копейка без сиропа, три копейки с сиропом). Шипящая вода приятно обжигала горло, покалывала ноздри. У Тани искрились глаза, она смеялась и, обливаясь, продолжала пить воду. А я совсем обалдел от её смеха и от запаха её заго-релой кожи; у меня кружилась голова, я что-то бормотал заплетающимся языком и ничего не понимал, что говорила Таня, только видел её смеющийся рот… За свою жизнь я перепробовал всякие напитки, и бывало, выпивал с симпатичными, даже красивыми женщинами, но никогда не пьянел так сильно, как в тот день от простой газировки.

А потом в парке аллеи заполнились отдыхающими, и мы услышали, как на открытой эстраде заиграл оркестр. Перебежали газон и увидели ряды скамеек, заполненные слушателями, а ещё дальше — эстраду, на которой играл духовой оркестр.

Мы пробрались к самой эстраде. Из семи музыкантов пять дули в медные трубы. Особенно старался один, игравший на тубе, похожей на гигантскую сверкающую раковину, — он сильно раздувал щёки, краснел от натуги. Барабанщик тоже неистово лупил в барабаны — казалось, хотел устроить как можно больше грохота: закатывал глаза, стискивал зубы и наносил один удар за другим… Шесть музыкантов играли так, словно выполняли тяжёлую работу, и только седьмой — трубач — играл необыкновенно легко. Это был полный парень с взлохмаченными волосами, которые всё время спадали на лоб, и парень то и дело встряхивал головой. Он стоял впереди всех, высоко держал трубу и без малейших усилий, даже чуть небрежно перебирал пальцами клапаны, при этом уголки его губ подрагивали от улыбки. Звук трубы тонул в общем грохоте оркестра, только иногда, в паузах, когда оркестранты на секунды смолкали (как мне казалось, чтобы отдышаться, а потом ещё больше оглушить), слышались нежные звуки.

Закончив соло, трубач улыбался, благодарил слушателей за аплодисменты, прикладывая руку к груди, и, поправляя волосы, отходил в глубину сцены.

Он нам сразу понравился, с первой минуты, как только мы его увидели. И он нас заметил. Отыграв последнюю вещь, даже подмигнул нам, а сходя с эстрады по ступеням, шепнул:

— Приходите завтра в это же время, поиграю только для вас.

На следующий день мы с Таней опять пришли в парк, но на эстраде оркестра не было. Мы уже хотели повернуть назад, как вдруг в глубине сцены увидели трубача. Он репетировал какую-то вещь. Заметив нас, улыбнулся, подошёл к краю эстрады, присел на корточки.

— А-а! Мои влюблённые!

Его слова произвели должное впечатление. Мне стало неловко, я покраснел, а Таня только улыбнулась. Музыкант поздоровался с нами за руку, спросил, как нас зовут.

— Вы молодцы, — сказал. — Вы слушаете по-настоящему.

Мы Таней попросили его сыграть знакомую мелодию, потом ещё одну. И он не отказывался, играл всё, что мы просили.

— А почему вы играете здесь, а не дома? — спросила Таня.

— Дома ворчат соседи... Но ничего! Настоящий музыкант никогда не унывает. Я вообще-то работаю лаборантом, а по вечерам учусь в музыкальном училище. А в парке это я так, подрабатываю. Но скоро буду играть в большом оркест-ре— он подмигнул и запел что-то зажигательное.

Мы с Таней заходили в парк ещё раза два, но трубача больше не видели. «Наверно, поступил в большой оркестр», — решили мы. А потом начались занятия в школе, и нам с Таней стало не до прогулок.

Но однажды осенью мы всё же заглянули в парк и внезапно, ещё издали, услышали знакомые звуки.

Он стоял на эстраде в пальто, перевязанном у воротника шарфом, и играл. Перед ним были пустынные ряды, но он играл так сосредоточенно, как будто выступал на концерте. Заметив нас, помахал рукой, а когда мы подошли, торопливо сказал:

— Куда же вы пропали? Сколько приходил, вас всё нет и нет.

— А мы решили, — начал я, — вы играете в большом оркестре.

— Нет, пока не играю. Но послушайте, какую я пьеску сочинил. Специально для таких, как вы, влюблённых. Вот только ещё название не придумал...

Он высоко поднял трубу и заиграл, как прежде, тихо, легко и красиво.

К выходу из парка мы шли втроем. Мы шли мимо карусели, перевязанной цепью, мимо засыпанного листьями фонтана, мимо заколоченной читальни; шли через пустынный парк, и мне и Тане было необыкновенно радостно, оттого что рядом с нами был этот замечательный музыкант.

Теперь, каждый раз, когда я слышу звук трубы, мне вспоминается тот осенний день, трубач и Таня.

Леонид СЕРГЕЕВ