Печальные воспоминания

Почему-то теперь, в старости, чаще всего мне вспоминаются печальные истории. Я их не вызываю, они наваливаются неожиданно, одно за другим, словно хотят заставить меня пострадать.

«В этом мире ты всего лишь человек, но для кого-то ты – целый мир».

Прочитав эту фразу Габриэля Гарсия Маркеса, я оглянулся на свою жизнь, и понял, что для меня «всем миром» был отец. До войны мы жили в Подмосковье на станции Правда; меня с четырёх лет отец брал на рыбалки и грибные вылазки, рассказывал про деревья, травы, цветы, про зверей и птиц, учил разжигать костры и устраивать шалаши на ночных рыбалках.

Отец научил меня входить в лес, как в храм, ничего не нарушать, поскольку мы в лесу всего лишь гости, а хозяева – зверюшки, птицы, кузнечики, жуки, бабочки.

– Вот смотри, – говорил он. – Маленький лесной ручеек. Он никогда не станет рекой, но здесь он очень важный водоём. К нему приходят пить воду жители леса, благодаря ему вокруг произрастает столько растений!

В посёлке я помогал отцу строить сарай, утеплять наш насыпной дом, полоть и поливать огород. А осенью помогал пилить и колоть дрова на зиму. Отец прочитал множество книг, и рассказывал мне о великих учёных и путешественниках. Он знал всё и был для меня самым умным человеком на свете.

Маловероятно, но всё-таки возможно есть женщины, для которых «всем миром» является любимый мужчина, и они даже не станут жить без него.

Для друзей, понятно, трудно быть «целым миром», ведь многие считают этим «миром» самих себя. Хотя, для некоторых всё-таки можно быть «небольшим мирком» как бы в своём жилом районе.

Что касается женщин, с которыми меня связывала судьба, то для них я никогда не был даже «кусочком мира».

Но всё же есть одно существо, для которого каждый человек – «целый мир». Это существо – собака. Ты можешь быть нищим, пьяницей, иметь ужасный характер, но, если ты приручил щенка, у тебя будет самый преданный, самый верный друг. Его любовь ни с чем несравнима, собака – единственное животное, готовое даже пожертвовать своей жизнью ради тебя.

Я купил Челкашку на Птичьем рынке. Мы понравились друг другу с первой минуты. Щенок стоял на задних лапах, а передними неистово махал всем прохожим; его глаза светились радостью, он улыбался, широко разинув пасть и громко повизгивал. Увидев меня, он залаял и стал подпрыгивать, прямо говорил: «Возьми меня!».

Мужчина, который его продавал, заговорил:

– Бери! Пёс породный, будет отличным охранником. В нашем пожарном отряде овчарка четверых родила. Этот самый крупный.

Я погладил щенка, он бросился лизать мою руку; одно ухо у него стояло, другое наполовину свисало. Породистым он не выглядел, скорее обычной дворнягой, но для меня всегда главным был характер.

Моей матери, с которой я жил, щенок тоже понравился, она придумала ему имя – Челкаш. Так он стал членом нашей семьи.

Челкаш рос шалуном: таскал по квартире свои любимые игрушки – плюшевого медвежонка и цветной резиновый мячик; то и дело подходил ко мне, пихался игрушками – звал играть. Мы бегали по квартире, прятались друг от друга, при этом мой дружок отчаянно вертел хвостом и громко лаял.

Он не переносил одиночества, ходил за мной по пятам, требовал внимания к себе. Даже когда я садился за стол поработать, он теребил мои ноги – брось, мол, свою писанину, давай поиграем «в прятки».

Мы гуляли по-нашему Кронштадскому бульвару, купались в Головинских прудах, на моём старом Жигулёнке ездили на участок под Истрой, где я строил дачу. Там он внимательно следил за всеми моими действиями, с восторгом смотрел на растущее сооружение, не спускал с меня глаз, и, ясное дело, считал меня Богом, не иначе.

Там, на природе, мы ходили в лес за грибами. Челкаш ходил за мной по пятам, только изредка отвлекаясь на лягушек, бабочек и стрекоз – замирал, разинув рот, но тут же меня догонял. Даже этот прекрасный животный мир был для него второстепенным рядом со мной. Он не представлял свою жизнь без меня, так же, как и я без него.

Некоторое впечатление на Челкаша произвело Истринское водохранилище, куда я привёл его, чтобы научить плавать… Он ненадолго замер, увидев большое пространство с чайками, но, внезапно, вслед за мной прыгнул в воду, и прекрасно поплыл.

После смерти моей матери мы сблизились ещё больше: вместе ходили в магазин, готовили еду (чаще всего гречневую кашу с тушёнкой), по вечерам вместе смотрели телевизор (Челкаш особенно любил передачи о животных); спали в обнимку на моей тахте. Перед сном Челкаш лапой подталкивал меня – просил почесать ему живот и грудь.

Иногда мне приходилось отлучаться по работе. Это были тяжелые часы для нас обоих. Челкаш ждал меня сидя у окна, вглядываясь в дорогу к дому. Увидев, взвизгнет, несётся к двери. Он не мог ни дня прожить без меня.

Челкаш вырос в большого пса. Каждое лето мы с моими друзьями отправлялись в байдарочные походы; ночевали в палатках, еду готовили на кострах. Челкаш вёл себя как прирождённый турист: собирал хворост и сучья для костра, отгонял от лагеря птиц, лаял, когда котелок закипал. Закончит одно дело, смотрит на меня – ждёт новых поручений.

Кто бывал в этих походах, знает, что такое радость общения с единомышленниками, что такое настоящая дружба. Именно там, в походах, рядом с Челкашкой, я узнал, как выглядит счастье.

После двенадцати лет (а это восемьдесят с лишним в переводе на человеческий возраст) Челкаш начал слабеть: нос поседел, движения замедлились, но у него по-прежнему был хороший аппетит.

Однажды мне предстояла поездка за границу. Всего на пять дней. Я привёз Челкаша на дачу, где жили мой брат с женой, которые очень любили моего мохнатого друга. В день отъезда я наказал родственникам заботиться о Челкашке, как о своём сыне. Пока разговаривал с ними, заметил, что Челкашка понуро стоит чуть в стороне, и смотрит на меня грустно, тревожно. Это был какой-то странный взгляд. Тогда я ещё не знал, что это был взгляд прощания, что Челкаш уже чувствовал, что мы больше не увидимся никогда… Он вдруг заплакал. Я бросился к нему.

– Челкашка! Что ты?! Я всего на несколько дней! – я обнял его, целовал, но он опустил голову и продолжал плакать.

Вернувшись из поездки, я сразу помчался на дачу, но уже у изгороди почувствовал непривычную тишину, и у меня внутри всё похолодело.

Брат рассказал: Челкаш умирал тяжело. Несколько дней стонал и плакал. Никакие обезболивающие таблетки не помогали. Брат похоронил его на опушке леса, под огромной елью, в десяти шагах от посёлка. В могилку положил любимые игрушки Челкашки – плюшевого медвежонка и цветной резиновый мячик.

Я пережил немало горьких дней, когда хоронил родных и друзей, но, когда стоял у той ели, у меня щемило сердце и кружилась голова, что-то навсегда рухнуло в моей жизни.

С тех пор прошло много лет. Я уже давно очень старый, такой же, как мой Челкашка тогда, но, каждый вечер, когда я засыпаю, он приходит ко мне, забирается на тахту, целует меня в лицо, теребит лапой, чтобы я почесал ему за ушами, живот и грудь. Я обнимаю его, целую в прохладный нос, разговариваю с ним, и улыбаюсь, улыбаюсь, улыбаюсь…

А утром просыпаюсь с мокрой подушкой – то ли Челкашкины, то ли мои слёзы текут по ночам.

Леонид СЕРГЕЕВ.