Письма Валентина Распутина Владимиру Крупину. Продолжение-4

«Думаю, что можно было бы и не предварять публикацию писем Валентина Григорьевича: письма перед вами. Мы познакомились с ним осенью 1972 года и были дружны 43 года, вплоть до его ухода в 2015-м. Представить себе свою жизнь без Сибири и без рождённого ею Валентина Распутина не могу», — такое предисловие к данной публикации сделал Владимир КПУПИН.

(Продолжение. Начало в №№ 2–5 / 2026)

Дорогой Володя!

Рад был твоему письму, которое, оказывается, и писалось в тоске и одиночестве, и меня застало в тех же «одеждах». А не ответил сразу потому, что трижды подряд гонял за ягодой: в первый раз не совсем удачно, ягода была, но дождь не дал брать. В первый раз километрах в 150. Во второй раз на Лену км за 300 (голубица) удачно и в третий тоже удачно, в Саяны км за 500, черника. Отвёл душеньку, наверно, в последний раз. Из-за глаз совсем я сник. Читаю плохо, чтобы прочесть – надо согнать буквы в порядок, а они разбегаются. В лесу — последний, даже Костя Житов набирает больше. О работе за столом помышляю с тем же успехом, как о молодой любовнице. Даже «Афон» не закончил. Но тут другая причина: вижу, что не по мне, не по моему скудному знанию и проникновению это дело, что выходит сухо и недостойно.

Из упрямства, что если не сегодня, то уже никогда, съездил сначала к Астафьеву, а затем к Шукшину. Две ночи ночевал у Марьи Семёновны. Она удивила меня своей бодростью и твёрдостью. Помнишь, какой была Эльза Густавовна после Георгия Васильевича? Тут похожее. Ни упрёков никому, кроме астафьеведов, испортивших Овсянку (бабушкину избу снесли, да она и была, как уверяет М.С., не бабушкина, поставили новодел, а в нём музей «Последнего поклона» с чучелами бабушки, дедушки и маленького Витьки), собираются устраивать ещё и досуговый центр, а что ещё — пока не придумали. Губернатор выдал на эти новшества миллион долларов. Но на могиле хорошо, чуть не прослезился за воспоминаниями.

Что удивило — обилие музеев, как будто кто-то может занять место В.П. и надо торопиться. В Красноярске литературный музей наполовину астафьевский, Овсянка, как родовое гнездо, сплошь музейно-мемориальная, квартира, где сейчас Марья Семёновна, будет передана под музей. А ведь ещё Чусовая, ещё где-то, да и в Дивногорске близко к этому. Были у меня встречи в Дивногорске и была большая и любопытная (потом расскажу подробнее) встреча в педуниверситете.

Наши с тобой портреты в кабинете В.П. (вместе со многими другими) остаются до сих пор. По настоянию М.С. ничего в квартире при переводе её в музей меняться не будет, стало быть, и мы останемся.

Я не жалею, что съездил и увидел всё своими глазами. Чего с мёртвыми ссориться, когда и сам заглядываешь в ту же необъятность? Помню, в 90-м на последнем писательском съезде в ЦДЛ (разбегавшегося СП СССР), выхожу я из туалета, а он навстречу туда. Дружбы уже никакой. И всё-таки я не выдержал, подошёл. И мы обнялись. На одну только минуту, а затем опять разошлись по своим отдельным местам. В 90-е Астафьев раза два приглашал на свои «чтения», и я бы, может, и поехал, когда бы не собирающаяся там публика. И в этот раз я поехал не обниматься, всё простив, а подать руку.

Затем был Шукшин.

Памятник Клыков сделал хороший и поставлен он так, где и должно быть, — на Пикете. Из-за этого то, были и споры, и раздоры. Наталья Макаровна на открытие памятника не пришла, Федосеева не приехала, должно быть, по другой причине: в выборах губернатора она была на стороне Суркова. Выступления, слава Богу, не превратились в шоу, как происходило все последние годы, а народ (тысяч десять было) приучен уже наполовину к шоу и подбивал на развлекательность. Но новый губернатор обязан был быть серьёзным, даже В. Золотухин вынужден был держаться в присутствии Шукшина в пределах правил.

Из писателей были (московских): Ганичев, Личутин и Сегень. Выступать приходилось и в Бийске и в Смоленском, на родине Ан. Соболева, и где-то ещё. И всякий раз Личутин, выступавший после меня, опровергал говоримое мною. Зачем ему это нужно было, не пойму. Если бы я говорил по «его» — всё равно бы опровергал. Тут уже не позиция, а отношение. А отношение это у многих в последний год изменилось. Поэтому понятны и наскоки Саши Боброва и Ивана Савельева. О существовании Ивана Савельева я уже и забыл, лет на десять он куда-то исчезал. Дай ему Господь долгой жизни, но с того ли надо было начинать свой выход с «того» света?

В «Горнице» молодцы, если и третий выпуск собираются делать. Прочёл (героически!) и старые вещи, и новые, детские. И никаких противоречий, ты вёл себя по одной дороге, отбор для подобных публикаций делать легко. Хоть ты и не признаёшь Толстого, но в детских похожая простота и мудрота. Особенно в «Подкове», «Зеркале», «Амулете» и «Мелочи». Я собираюсь передать их в наш «Сибирячок», а уж там – как решат.

Всем твоим поклоны.

Обнимаю.

В. Распутин.

*   *   *

15. 06.05.

Иркутск.

Дорогой Володя!

После получения твоего письма (вчера, 14.06.) пытаюсь отыскать себя и мобилизовать хоть на самую малую работу за столом. Два месяца не подходил к нему, испытывая самое настоящее отвращение к любой писульке. А были какие-то обещания, остались долги, отнюдь не безмолвствующие. Сначала «ушёл» в дачу, а там такой разбой после ремонта, всё завалено и забито мусором и строительными остатками, что и до сих пор трудно подступаться. Потом плюнул на всё и уехал в Монголию. Да, Володя, Монголия теперь не та, что в 1990-м, когда мы её видели. Она распорядилась своей свободой очень разумно (наверное, не во всём, но этого не видать). В степях на сотни и сотни километров дороги как в Америке, тучные стада коров, овец, коз, лошадей… больше 30 млн голов, с которыми не знают, что делать: самим им мясо не проесть, а мы, на протяжении десятилетий гнавшие на свои бойни монгольский скот, теперь от него отказываемся, ибо везём его из Аргентины.

В Улан-Баторе автомобильные пробки… Ну, не такие, как в Москве, но больше, чем в Иркутске.

Помнишь Балдоржа, к-ый был с нами в Японии и на Севане, а потом принимал у себя на Хубсугуле? Этот мальчик теперь олигарх, у него своя огромная гостиница (отель), радиостанция и много чего ещё. Он поселил меня в номер, какой я не видывал за всю свою «звёздную» жизнь! Чтобы обойти его, требовалось минут десять. Президенту он друг, при мне позвонил ему и назидательно сказал по сотовому, что меня надо в нравственно-политических целях принять, — и уже через час меня везли к президенту. На следующий день — к председателю правительства. Это я не из хвастовства, а как из сказки.

Ездили мы в Монголию с Сапроновым, издателем (иркутским) моей последней книжки. Туда улетели на самолёте, обратно дали машину, так что побывал я ещё в Кяхте (гнетущее впечатление, совсем брошенный город), ночевали в Улан-Удэ, а оттуда в леготочку по берегу Байкала 500 км до Иркутска. Но в Улан-Удэ взяли с нас обещание, что мы и туда приедем. А мне всё равно надо было в Мысовую и Танхой, куда ходили паромы-ледоколы, пока не пустили Кругобайкалку. Так что через две недели снова в Улан-Удэ, а через два дня Костя Житов (иркутский знакомый — В.К.) и Борис Дмитриев (Фотограф — В.К.) уже на своей (железнодорожной) машине встречали меня в Мысовой.

И все эти путешествия я совершал на согнутых и кривых, как у монгола, ногах. Угораздило на даче снова упасть на могучий, как анаконда, лежащий на земле, корень могучей лиственницы, и пришёлся удар на копчик. Не ходил, а ползал. Набрал мазей, с утра легчало, но стоило или что-то поднять или понаклоняться — валился.

Так и путешествовал, согнутый вперёд и осторожно переваливаясь с боку на бок. Сейчас получше – но в безделье. Особенно начинает свирепствовать, едва подумаешь, что надо бы какие-нибудь записи делать. Тебя вот Господь вытаскивает из болезней, а мне, «беспачпортному» и там веры нет. А к врачам ходить устал, опостылело.

Как я понял, на Крестный ход Великорецкий в июне у тебя всё-таки получается. Это и вылечит окончательно.

Будешь ли в сентябре в Иркутске? «Глас» не попал, как я понимаю, в список. Я, признаться, не очень и настаивал, зная только «Репетируем «Чайку». А запись спектакля по Шукшину они не прислали. Надо мне от этого дела отстраняться окончательно, всё равно наши «искусствоведьмы» делают, как хотят. И от «Сияния» буду отходить.

Да, Володя, улица наша (5 Армии) называлась (и будет) Троицкой — по церкви возле моста, где был планетарий. А Харлампиевская — это нынешняя ул. Горького, рядом с нами, но поперёк. В этой церкви венчался Колчак, а потом долгие годы было общежитие университета, и там, как сказал бы Астафьев, жили девки красивше, чем в нашем общежитии, и у нас была возможность сравнивать.

Обнимаю, Володя. Спасибо за большое и неторопливое письмо. Семья из Европ, наверное, уже собралась дома. Всем поклоны. А мы как раз одни. Сергей теперь до конца августа со своим лагерем на Байкале, а Мария ещё в Москве.

Храни тебя Господь и впредь!

А я, раб суеты несусветной, не чаю и вылезти из неё.

В. Распутин.

*   *   *

Дорогой Володя!

Вчера съездил в город и достал из почтового ящика твоё письмо. А сегодня уже отвечаю – невиданное усердие! Но завтра в ящик не отпущу, а только дня через три. Доживаем со Светланой на даче последние дни, в начале той недели еду опять в Аталанку, с племянником, сыном Геннадия, он сразу вернётся, а я постараюсь с недельку пожить.

Да, Володя, навалилось на тебя. Две операции одновременно, да ещё и третья грозит…такого и у меня не бывало. В молодости это переносится легче, но и теперь надо перетерпеть. Какие наши годы?!  Я-то разваливаюсь по известной причине: уж очень постарался для этого, а ты ещё крепок и Богом защищён крепче. По поводу того, что в Иркутск не сможешь поехать — не переживай. Такая возможность ещё будет не однажды.

У нас паника и межвластие, один губернатор уходит, а что из себя представляет второй, никто не знает. Для меня это будет удобная возможность полностью отойти от всяких праздников. И устал, надоело, но больше всего — нельзя уже себя показывать, пора скрываться и от своих, и от чужих.

Писал Василию Ивановичу и получил от него ответ. Пишет рассказ под названием «Чубайсиада» на манер, как он добавляет, Гомера. Это в его духе, но дальше уже не в его, когда сообщает, что на него напали и сломали обе руки и нос. Кто в Вологде может напасть на Вас. Ивановича! Плохо верится. И заподозрить его в фантазии нельзя. Но не принимает ли он за действительность представления свои? Храни его Господь, он это заслужил.

Я нынче впервые за многие и многие годы не съездил за ягодой. А год урожайный, всего вдоволь, но распадается уже наше братство. Коля Есипёнок пьёт, Алик (Гурулёв, писатель — В.К.) трясётся над своей новой машиной, которую ему подарила дочь, тоже жительница Калифорнии. Но машина из «жигулей», проходимость не ахти какая, это верно, но дело не в этом, а в том, что рушатся и большие и малые традиции, горловина жизни становится все уже.

Лето прошло впустую. Поманили меня переизданием «Сибири», прежний губернатор давал деньги, и я взялся подтягивать очерки к настоящему времени, с добавлением «Транссиба» и «Кругобайкалии», а даст ли новый губернатор – как знать! Да и «Кругобайкалка» не «едет», списывать у других не хочется, а отделываться картинками и чувствованиями – несерьёзно. Никак не могу взять ноту.

Васю Козлова (редактор ж-ла «Сибирь») так до сих пор и не видел. Но уверен, что рассказ твой он поставит.

К сожалению, я забыл о юбилее Толи Заболоцкого и не поздравил его. Записывать памятки не приучен, а памяти уже никакой. Евдокимова жаль, но первое, что высеклось из моей головёнки, когда услышал я о его гибели, было: вот как суждено было выйти из безвыходного положения. Явно не за своё дело он взялся.

Давай, Володя, выбирайся из своих болезней, залечивай раны. Удивить мир и даже остаток своих читателей нам, по-видимому, уже не суждено, но для упрочения того главного, ради чего мы были, мы ещё нужны.

Обнимаю. Наде кланяюсь.

Пусть она побережёт себя тоже.

В. Распутин.

*   *   *

Дорогой Володя!

Я так и не вошёл в необходимые темп и ритм жизни, а потому продолжаю бездельничать, в тяжких муках пытаясь выдраться из этого состояния. Это уже и не лень, а беспомощность. Надеялся, что засел ещё за один очерк о Транссибе (о Кругобайкалке), но даже и по рельсовому пути движения нет. Как не было его долго от порта Байкал до Култука. Жду, когда наступят для меня конец 1904 г. — начало 1905-го, когда сдана была эта дорога в эксплуатацию, но и понимаю, что меня-то запустить уже невозможно. И пора окончательно зачехлять перо.

По этой же причине и не отвечал тебе долго на последнее письмо. Но рассказ прочёл сразу. Хороший рассказ, неторопливый, спокойный, грустный и точный. Цепляться к чему-то не хочется (мог бы к названию, мог бы к признанию, хоть и пьяному, двоюродного брата, что сознательно столкнул тебя с лодки на погибель), да это всё не суть важно. Рассказ получился, зажил, кровь у него пульсирует прекрасно и по тем местам, которые я заподозрил в случайности, — ну и хорошо, пусть и будут. По рассказу видно, что и сила у тебя есть, и вкус, и чутьё к слову и движению рассказа.

Я передал его Васе Козлову, но по летнему времени не видел его больше двух недель. В город выезжаю не часто, а он тоже не сидит там. 9 августа буду в Иркутске, тогда и опущу в почтовый ящик это письмо и поищу Козлова. Но я не сомневаюсь, что он ставит рассказ или уже поставил в журнал.

Ездил в Аталанку и получил больше огорчений, чем радости. Хотя есть чему и радоваться: домишко наш по распоряжению губернатора ещё осенью отремонтировали, школу строят, притом, каменную, просторную. Строят армяне и корейцы (северные). А земляки мои воруют или уродуют строит. материалы и куражатся пьяные и трезвые: а нам школа и не нужна, нам нужна дорога. Дорога и верно тоже нужна, но что лучше — или что-то иметь, или ничего не иметь. Зрелище тяжёлое, больше трёх дней я не вынес. Побыл с сестрой Агой, она к этому времени тоже подъехала, и отбыл. Надо снова ехать, потому что рабочие от такого отношения к ним могут тоже отбыть, а это уже совсем крах.

И ни разу нынче не сходил за ягодой. Хотя год урожайный, и всё, буквально всё наросло и нарастает в тайге, но друзья-ягодники помалкивают, разбежавшись по своим загородным щелям. Я их тоже не тормошу. Кончилась и в этом, недавно ещё столь радостном, деле прыть, как и во многих других.

Приедешь ли ты в Иркутск? Я дважды звонил — никто не отвечает. Но нынешний год – окончательно последний в моей затянувшейся и никому не нужной просветительской затее. Я понимаю твоё недоумение, почему не бросил раньше? — но ведь брось только — и подхватят чужие руки. А теперь уже деваться некуда, надо сдаваться.

Мария пробыла три недели и на остаток отпуска уехала с консерваторскими друзьями в Крым. Сергей всё лето со своим лагерем на Байкале, сейчас начинается уже пятый сезон, по десять дней каждый. И всё никак не может рассчитаться за взятую несколько лет назад в барке ссуду на аренду и обустройство подвала под свою школу.

А где я? — не знаю. Местонахождением на даче, но местонахождение только тогда оправдано и может быть называемо за таковое, когда оно даёт результат. А нынче результата никакого, то болел, то выполнял дворницкие обязанности после осеннего ремонта, то хандрил, то тыкался безрезультатно в бумагу.

Но надо и эту пору, и эту расхлябанность, и это бессилие пережить и смириться. И, кажется, я начинаю спокойно смотреть в своё пустое будущее. Силёнки ушли раньше, чем надо бы, но винить в этом, кроме самого себя, некого.

Прости за грустный тон. А другого ждать не стал.

Наде кланяюсь. Обнимаю вас обоих.

В. Распутин.

P.S. Г. Пакулов написал очень неплохой роман о протопопе Аввакуме. По языку, который сохранился в нём генетически, потому что сам Пакулов, кажется, не особенно себя развивал. Но своё сохранил.

*   *   *

03.08.06.

Иркутск.

Дорогие Надя и Володя!

Пишу вам первым (хотелось бы сказать — после обморочного состояния, но оно продолжается, и ничего, ничего совершенно не желается и не хочется — ни работы своей, с которой, по-видимому, на этом и расстанусь, никаких побед и достижений. Всё думаю: куда бы уехать, но куда бы ни уехал, даже в Аталанку, легче не будет, да и Светлану не бросишь. Сергей постоянно на Байкале, приезжает раз в неделю, судорожно делает закупки для своего лагеря и опять туда. Тоньку мать увезла на юг, но уже дней через пять она вернулась и на похороны успела. Ночуем то в городе, то на даче; и в городе не найти места, и на даче тоже. Я говорил, кажется, что из маленького моего домика построили мы большой дом (ещё не достроили, но жить по-летнему в нём можно, да и печка есть), консультации, как и что сделать, шли с Марией постоянно, к её приезду даже обставили немного, чтобы она могла поехать, её сюда и должны были, встретив, привезти Сергей со Светланой. А я там ждал.

Плакать научился. Взгляну на фотографию – и мокрота. «100% термитные ожоги тела» — это в свидетельстве о смерти. Гонишь — гонишь картину, как они там метались, молишься – молишься, а она снова лезет.

Ну да ладно: выживали. Выживем и мы. Но пока не знаю, зачем. Всё у нас держалось на Марии, она и стирала, и порядок наводила, и ни с того ни с сего звонила в Москве: как твой ноу-бук (так ли пишется, уже не знаю) и взяла с собой это ноу-бук.

Сергей добрый парень (мужик уже), очень добрый и отзывчивый, но у него своя жизнь, уже много лет он крутиться как в колесе со своей школой, которая даёт ему очень скромные деньги, а бросить не решается. А Мария атмосферу создавала, с ней всегда было легко.

Тонька сейчас перебралась к нам и помогает… фактом своего присутствия. Но ленива, что называется, безынициативна и сама не знает, что ей нужно. Университет свой скоро уже заканчивает, а дурацкое это менеджерское дело не любит и работать на сём пути не будет. Но, слава Богу, не слишком испорчена и всесветской молодёжной дурости чурается.

Когда в Москву — не знаю. Марии там ещё больше, я и ехать боюсь. Но придётся, никуда не денешься. Но и зачем нам теперь московская квартира. Всё впереди.

Спасибо вам за поддержку и дружбу, спасибо Наде за родственные слёзы, Володе за отчаянные порывы хоть чем-нибудь помочь. В Иркутске я как-то быстро и неожиданно остался один. Гурулёв в своей Америке, от Кости устаю, Вася Козлов в своих делах – и всё, и какой-то новый народ идёт мимо.

Обнимаю вас. Володе и его малым приветы. Катя, поди, опять далеко.

Ваш В. Распутин.

*   *   *

09.08.07.

Дорогой Володя!

На этот раз отвечаю сразу же, потому что чуть замешкайся — и опять пропало. Спасибо, что звонишь, пишешь. А я в это лето чувствую себя хуже, и намного хуже, чем в прошлое. Тогда я мог держаться, а нынче расплылся — расползся на какие-то полуживые части. Никакой воли, никаких желаний, ну и, разумеется, никаких живых результатов. Началось, думаю, это ещё до Марии, а она, похоже, вспомнила обо мне в самую последнюю секунду (везла деньги на затеянное строительство, но, наверное, не только поэтому) — вспомнила и невольно самую живую часть мою унесла с собой.

Странно, что вот уже второй год мне не только она не снится, всё перестало сниться, даже какой-нибудь пустячок. Всякая проводимость исчезла.

В Аталанке ещё не был, собираюсь недели через две вместе с батюшкой, который покрестит тамошних ребятишек. Церковь в Усть-Уде не пустует, когда открывают её, а случается это раз в неделю, а то и раз в две недели, потому что батюшка на два храма, а новенького рекомендовали — оказался хвор и очень скоро уехал.

Сергей наш по обыкновению со своей школой всё лето на Байкале. Это далеко, за Селенгой в Бурятии, и мечется туда — сюда беспрерывно. Антонина живёт с нами, и хоть соблазнилась нынче на Турцию (как же! — отдохнуть надо было!), но всё-таки не огорчает нас. И Светлане помогает, и ко мне по-родственному. Без неё нам пришлось бы совсем плохо.

Возможно, приеду в сентябре ненадолго, а вероятней всего, в ноябре на зиму.

Составил книгу публицистики по просьбе Сапронова. И это последнее, что у меня было. Ничего свежего я не напишу. Говорю об этом без всякого огорчения. Извилины превратились в мякину, а являть это во всей немощи не хочется. Всё сошлось в одну пору: и в семье, и в себе.

Ты не написал, что у вас с Толей с Афоном? И какие планы?

Старое письмо, Володя, я теперь не найду. Скорей всего, выкинул. Но вот это по горячим следам отправляю.

Обнимаю. Наде кланяюсь. Как хорошо, что есть вы со всеми малыми и большими.

Ваш В. Распутин.

*   *   *

Это и есть то письмо, которое решил не отправлять (чего излишне беспокоить Марию?), а потом, когда Володя попросил всё-таки прислать, в завалах найти не мог и решил, что выбросил. А теперь вдруг нашлось. Ни плохого ничего, ни хорошего в нём нет, пусть и за это, что нет ничего, простится.

Дату тогда не поставил, их Египет должен подсказать, когда писалось.

Обнимаю вас.

В. Распутин

28.08.07.

*   *   *

Дорогие Володя и Надя

то бишь Надя и Володя!

Дня не проходит, чтобы не вспоминал о вас со стыдом, что такой-сякой не соизволю даже на письмо отозваться. А такое было искреннее письмо. Волга, канал, теплоход, Север Василия Ивановича; попытался сейчас отыскать теперь это письмо и не нашёл. Завалы в квартире, завалы на даче — стыдно, стыдно, но после Москвы ни одного ответа никому не дал и вороха «убитых» уже не хотят и на глаза мне показываться. Половина, положим, того и достойна, но другая-то половина от близких и родных людей... И всё равно не мог отзываться, и смогу ли — не знаю.

Почти две недели отлежал в больнице. Там же, где в прошлом году, но тогда показалось, что полегчало, теперь точно нет. За год слишком заметно стало, как пала наша медицина. Говорю не о лекарствах, которые полностью стали твоей заботой, не об уходе — а какой мне особенный нужен уход! — а об атмосфере, о климате, о каком-то всеобщем «похолодании». Не помню, кто из великих появившиеся в начале ХХ века миноноски называл мимоносками, так и тут: зарядят капельницу (а была их уйма), ткнут иголку не в вену, а под кожу, рука разбухает, а дозваться никого нельзя. И всё люди милые, не обругают, что не вену подсунул, а ненужную плоть… Вот и выходит, что и ты мимоноска, и она, и всё заведение, а хорошо подумать, так и вся страна.

Есть новость и поприятней, но теперь, когда она превращена или почти превращена в нечто весомое, называемое собственностью, всё больше понимаешь: а зачем она? Знаете вы, наверное, что ещё при Марии начали мы строить дом рядом со старым на берегу залива. Год назад стены, окна, двери, электричество – всё уже было на месте, разумеется, без отделки. Тут и ждал я Марию. Сергей со Светланой из города чуть свет в аэропорт, и меня разбудили: «Вставай, объявили посадку». Всё остальное известно. Стройку до поздней осени забросили, не зная, что с ней делать. Потом решили продолжать, тут и деньги за Марию «с того света» пришли, и у меня оказались деньги, и Сергей на что-то копил. Когда мы вернулись, та же бригада, которая начинала, уже работала. Сейчас дело подходит к концу. Дом получился, должно быть, ради Марии на славу. Не так, конечно, как у олигархова племени, но аккуратный, какой-то странной, но и приятной архитектуры. Приезжайте посмотреть.

Переберёмся ли мы в него, привыкнем ли, уживёмся ли рядом с Марией (а она ведь и не была в нём) – ничего пока неизвестно. И смотрю я на него сквозь Марию: и нет её, и есть она. Вот и дом: и есть он и не должно быть его.

Лето будет нелёгкое. Надавал обещаний быть и там, и там, а силёнок нет. В Аталанку надо. На Лену, Енисей, где опять принимаются за ГЭС, на БАМ. Как на печке пора летать, но вот там-то, на печке, и снятся беспомощным людям иногда «голубые города». Наобещаешь, а сам вспомнить не можешь, как же называется этот город — селение, куда ты завтра собираешься.

Помог бы Господь, унял последние волнения — страсти.

Обнимаю вас, дорогие.

А вдруг по дороге из Египта заглянете?

Ваш В. Распутин.

(Продолжение следует).

Владимир КРУПИН, член Союза писателей России