Письма Валентина Распутина Владимиру Крупину. Продолжение-2

 (Продолжение. Начало в № 2, 3/2026)

7 марта 83.

Володя, здравствуй!

В этот раз пишу тебе без всяких неприятных сообщений. Приятных тоже нет, но уж и то хорошо, что ничего особенного не случается, что всё на воздусях.

Не утерпел и несколько дней назад выслал тебе 24-й том Достоевского и Моруа «Жизнь Олимпио», ту книжечку, которую ты видел. Когда это ещё представится оказия, а Достоевский может понадобиться. Если не придёт, дай знать, его можно будет взять. Кстати, спроси при случае у Валеры Исаева, с какой книжки у него нет Достоевского, я уже не помню, а брать наобум не решаюсь. Скажи, что помню про него, но разгильдяй.

Красавца — петуха вятского Марк (Сергеев) довёз в целости и сохранности, и он уже атаманствует среди остального воинства. Марк, как всегда, с новостями, говорит, что по Москве, как призрак коммунизма, бродит слух, будто я ударился в религию. Слух – не самый неприятный, мне остается только сожалеть, что я не могу ему соответствовать.

В.Г. Брюсова (искусствовед — В.К.) написала подряд три письма. Дела там с северными реками невесёлые. Заново всё подтверждено уже и при новом барине, в одиночку и группами подписавшихся против вызывают и обрабатывают. Ты об этом, наверное, знаешь лучше. Ничего другого и ожидать нельзя было, да всё равно тяжело. Можно не сомневаться, что делается это не ради хозяйственных выгод.

Был Марк и в Инкомиссии — в Америке отказано. Вернее, не отказано полностью, а опять на потом. И хорошо, я в этот раз никуда не рвусь и не хочу. Звонил позавчера Викулов (гл. редактор ж-ла «Наш современник»), зовёт на редколлегию – и тоже неохота. Ничего неохота, настроение аховое. Ругаюсь с женой, которая всё ставит мне в пример других, порядочных, и никак не поймёт, что мне уже порядочным и благоразумным не быть. Мария (дочь) шарахается от меня (мама всегда права), а я плюнул на всё и читаю. Самое бы время плюнуть и дальше и уехать куда глаза глядят, да связался уже с этими водительскими курсами. Поскольку этот самый Киселёв (сотрудник не помню какого министерства — В.К.) два месяца меня ждал, бросать его не хочется. Едва ли из меня выйдет толк, а вдруг? И тогда в следующий раз сядем и махнём в Тункинскую долину или ещё куда.

Сегодня у Димы Сергеева день рождения. Позвонил ему, голос невесёлый, но в гости завтра зовёт. А завтра у тётки день рождения – и скорей всего, не пойду никуда. У нас вовсю весна, теплей, чем в Москве, и грязней. Звонила недавно Ольга Маркова из «Совписа», сказала, что какие-то недостающие книжки ты занёс. Не дают тебе покоя.

Да, «Кольцо забот» дошло. Я прочитал о Поле Куликовом, о Белове и о себе — хорошо. А обо мне несправедливо хорошо. Потом жена забрала книжку и держит у себя. Мне написали о ней уже из Ленинграда и Таллина, и тоже с радостью. Что хорошо, то хорошо, ничего не скажешь.

У Глеба всё тянется, он то бодрится, то сникает. Сегодня телефон молчит – собирался на праздники на Байкал, наверно, там. Валера Зиновьев (иркутский учёный литературовед - В К) попал в больницу, нашли какой-то блуждающий камень, который закупорил не то желчный пузырь, не то ещё что-то, и собираются делать операцию.

Вот и все наши новости. Не то чтобы весёлые, но ничего, жить можно. Жить надо.

Наде и Кате приветы, маленькому Володе поздравления с днём рождения. Пусть растёт здоровеньким славянином.

Да, хрусталь намерен догнать тебя. Так постановила Светка: подарок. Шастин дважды интересовался, передали ли тебе этот подарок. Заверил его, что передали, он сияет от великодушия и щедрости. Стало быть, надо допередать.

Звонил вчера Ваня Попов (двоюродный брат Шукшина актёры — В.К.) из Новосибирска: Ренита с Юрой (Григорьевы, режиссёры и актёры — В.К.) собираются в середине марта на Алтай, и он трубит сбор.

Пусть всё у вас будет хорошо.

Ваш В. Распутин.

*   *   *

25 марта 1983.

Добрый день, Володя!

Не случилось ли чего у вас? Раза два звонил, но всё неудачно, однажды разговаривал с Катей, а в другой раз и вовсе никто не ответил.

Посылаю тебе две вырезки из нашей местной молодёжной газеты. Вот так и живём. За «круглый стол» редактора сейчас шпыняют, и, если бы дело обошлось только выговором, было бы хорошо. Валеру Зиновьева вчера похоронили. Всё у нас по-русски: парень едва ходил, был при смерти, а его не хотели брать в больницу — нет мест. И он уходил, никому ничего не говоря. И когда место в конце концов нашли, тянули ещё, пока он не стал безнадёжным. Да на кой чёрт нужно это бесплатное медицинское обслуживание, если этим кончается! Хуже, чем в Африке, чем среди самых последних дикарей. Те хоть кореньями спасаются, а нас и этого лишили.

Я был последним, кто видел Валеру живым, уже после операции, и врал ему, строил из себя бодрячка, говорил, что всё хорошо, а он уже почти оттуда смотрел на меня с жалостью: и ты (Брут, брат)?!

У Глеба всё тянется. Видел Виктора Ивановича (лесничий — В.К.) вчера на похоронах — он настроен куда более мрачно, чем Глеб, собирается прийти на днях. И знаю, будет просить, чтобы я в эту историю ввязался.

В Иркутске сейчас Евтушенко (поэт — В.К.), был в гостях, приглашал сниматься на роль, о которой за минуту до того не подозревал и через минуту забыл, предлагая уже другую роль, и роль для Светланы, и для всех, кто был за столом.

Надеюсь, что у вас всё хорошо.

Пусть так и будет.

Обнимаю.

В. Распутин.

*   *   *

Дорогие Катя, Надя, Володя и Владимир Владимирович!

С Новым годом!

Вот и опять переступаем через порожек и, подтягивая штаны, оглядываемся, перед тем как двинуться дальше. Пусть этот переход будет удачным — особенно для Кати. Пусть Владимир Владимирович не торопиться вставать на собственные ноги, пока папа с мамой в силАх, успеет га государеву службу, не миновать. Пусть Володя, если не замолчит, то начнёт самую лучшую свою работу. И пусть Надя, как протопопица, на все невзгоды ответствует смиренно: «Добро, ино ещё побредём».

Делать нечего — побредём и мы.

Ваши Распутины.

Декабрь 83.

*   *   *

30 июля 84.

Володя, здравствуй!

Сегодня 30-е, на этих днях Катя начинает сдавать экзамены, и пусть её повезёт. Пожелания начинают действовать не тогда, когда они получены, а когда отправлены. Но пусть и не огорчается, если не повезёт, нам бы её годы.

Мы с Марией и Светланой в Белокурихе, отсюда и пишу. После Сросток слетали на день на Телецкое озеро, а потом сюда, и вот уже неделю здесь. Через три дня потихоньку начнём спускаться обратно, 3-го августа собираемся быть дома. Тут сейчас Толя Соболев с женой (писатель Анатолий Соболев) и Наталья Макаровна (сестра Шукшина актёры — В.К.) с внучкой. Была Ренита с командой, в которой не было Юры (отговорился, что прилетит попозже и, конечно, не прилетел), показывала свои фильмы, соединяла и благословляла народ.

Тут, в этом месте, я надолго прерывался. Принесли вишню и смородину, принёс мужик из соседнего, из Алтайского района, где её вчера собирали всем миром: два ведра совхозу, ведро себе, а с сегодняшнего дня будет ведро за ведро. Вишня редкостная, такой, говорят, больше нигде нет.

На Чтениях были ещё Ванин и Ванечка Попов, но я виделся с ними мельком, потому что, к сожалению, находился почти под конвоем в обкомовской (то бишь крайкомовской) машине. С выступления забрали, покормили и сразу повезли в горы. Компания была небольшая, избранная, но алтайских писателей некоторых допустили, и среди них Борю Укачина (алтайский поэт и прозаик — актёры — В.К.). Но он — от полноты чувств — к общению был не способен ни в первый, ни во второй день, помню только его необъятную благостную улыбку и то, что опохмеляться с утра он отправился не к кому-нибудь, а к секретарю крайкома по пропаганде. Про национальную литературу он, однако, не забывал и потом уже знаками показывал мне, что хочет, чтобы я кого-то переводил.

На Пикет, как всегда, сошлось и съехалось огромное число народу. Ждали, наверное, от нас чего-то особенного, нерядового, но всё было, к сожалению, рядовым. Лучше всех, кажется, сказала Ренита, она это умеет, громче всех Скоп, я хотел сказать умно, но не учёл, что народу много, и он не в стенах, и получилось плохо. Вообще в таких случаях надо учитывать многое, рядовое слово там произносить не годится, не для того туда отовсюду идут люди и проводят в дороге, бывает, не один день, а мы им, 15–18 человек, по жёсткой программе за полтора часа. Выпустите пятерых, но дайте им сказать, чтоб они не повторяли одни и те же слова друг за другом. Вот это было плохо, и, наверное, не в первый раз. Что делать с этими Чтениями алтайцы уже не знают, хотели бы проводить их пореже, но опять—таки боятся, что пойдёт самодеятельность и стихия. К тому же они до сих пор приглядываются к Шукшину и относятся к нему с опаской: если он уже не скажет, так за него и обращаясь к нему могут сказать. В девятый раз собирались, а всё без души: скорей, скорей, пока кто-нибудь не выскочил с неучтённым текстом, пока что-нибудь не произошло.

Праздник удивляет числом ждущего народа, но какая-то неловкость за народ дающий, сидящий за столом президиума. Одна надежда, что он, ждущий народ, не только ждёт, но и получает что-то друг от друга и от Сросток.

Очень виноват перед тобой, Володя, и боюсь спрашивать, как у тебя с книжкой в «Мол. гвардии» и нужно ли ещё моё предисловие. Не в оправдание, а в истину могу сказать, что полтора эти месяца после Германии и Москвы я был в какой-то полной прострации и делать ничего не мог совершенно. Не мог даже читать. Недели три был почти без сна. И уже мысли нехорошие наведывались. Виноват перед многими, но перед тобой – дело особое, перед тобой не хотелось бы. Сейчас вроде прихожу в себя, а потому напиши откровенно, что там с книгой.

Смерть Юры Селезнёва (критик актёры — В.К.) меня ещё пристукнула. Не стал ни писать, ни телеграмму отбивать, тем более что и жену его не знал (знал первую). И показалось, что никому это не надо — наши телеграммы и слова. А то, что есть и должно быть, - внутри. Рванулся было полететь, но и на это сил не хватило.

Единственное, что сделал за это время, — поставил небольшую избушку на даче. Не сам ставил, нанимал, но посуетиться во всяких доставаниях пришлось. Возни там с нею ещё много, но двери, окна, стены и даже печка есть, так что можно работать вдвоём в двух домах, а в новом, когда обошьется, можно будет, наверное, и зимой. Кстати, постоянно о тебе спрашивает Киселёв, ты обещал ему приехать на Байкал в Песчаную, и он там держит для тебя покои. И он их действительно держит, я в этом уверен, при мне по телефону диктовал кому-то твою фамилию, внушая, что тебе необходимо создать все условия.

Перед самым отъездом сюда получил я из Верховного суда РСФСР бумажку, в которой говорится, что Пакулова и друзей его решено из-под стражи освободить, а дело направить для нового расследования в суд первой инстанции, т.е. в областной наш суд. Теперь Глеб, я думаю, возле Тамахи (жена Тамара актёры — В.К.), но история этим, конечно, не закончится. Лишь бы Глеб, да и Носырев, чего-нибудь не добавили для своего усугубления. Ожидаючи его, народ так говорил: «Глеб одну ночь провёл в КПЗ, и четыре с половиной месяца рассказывал об этом, а что будет после четырёх с половиной месяцев отсидки?..»

Приезжай послушать.

А здесь, в Белокурихе, очень хорошо. Сюда бы для работы приехать. Я так и думаю: взять бы нам с тобой и приехать когда-нибудь недели на три. Походить по тайге, послушать тутошний народ. Но это и на Байкале можно делать.

Наде, Кате и Володе поклоны.

Про Вятку я не забываю, думаю, что в конце осени или в начале зимы мы там будем.

Твой В. Распутин.

*   *   *

Письма от Светланы Ивановны, жены Валентина Григорьевича:

25/III 83г.

Здравствуй, Володя!

Валя, наверное, сообщил тебе, что у нас огромное горе: умер Валера Зиновьев. Сознавать это непереносимо.

Ты только успел познакомиться с ним и я тогда подумала: какие прекрасные люди здесь, рядом со мной. Валера не из тех, кто раскрывается сразу, но по глазам можно понять, какой это исключительно чистый и благородный человек. Был.

Валера, может быть, единственный человек во всём Иркутске, кто Валю так искренне любил. И были они с Валей, как бы, на пороге истинной и прекрасной дружбы.

Сближение медленно происходило отчасти из-за Валериной деликатности. А Валя из-за вечной суеты и мельтешения ивашковских и сисейкиных да и своей замкнутости — не торопился.

И, ох, Володя, как мы теперь осиротели! Сколько теперь не сбудется никогда встреч и разговоров и такого доброго человеческого общения.

Как сказала на панихиде одна из его студенток, он не только фольклору учил, но, главное, учил, каким быть, как жить, был путеводной звездой. И какое счастье, что у них, этих студентов, была путеводная звезда. Потому что сейчас у нас мало, мало людей, с кого брать пример.

Вот Серёже, например, такой человек не встретился. С Валерой он был едва знаком. Правда, в письмах я часто писала, о чём Валера говорил, что рассказывал об армии, например, о работе в колхозе и пр.

И Серёжа отвечал мне: «Я понял почему здесь засмеялся Валера: есть такая поговорка «Солдат спит, служба идёт» и т.д.

Одно упоминание о Валере было уже поддержкой.

И я чувствовала, что Валера разделял моё беспокойство.

На днях Серёжу взяли, наконец, в переводчики. Всё вроде бы хорошо устроилось, и язык он не забудет, и не будет стрелять – что ему ненавистно.

Но беспокойство не покидает меня. Нет у него, нет путеводной звезды. И даже простой поддержки нет со стороны Вали. Ты скажешь, его книги — это ли не путеводная звезда? Но в том-то и дело, что это требует как раз более тесного общения от отца, — автора таких книг, и ждёшь большего. А Валя этого понимать не хочет. Он почему-то думает, что вот сам вырос, пусть и все так, не понимая, что он потерял и как многому не научился без общения с отцом.

Когда к Серёже приходят товарищи, Валя к ним не заходит, и с ними никогда не разговаривает. Пытаюсь найти этому оправдание, и не могу. И, поверь, я не с жалобой на него, Валя уж такой человек, и его не переделаешь. Хотя мне это очень больно, а Серёже, я думаю, и подавно. И именно потому, что не просто отец, а такой отец.

Если будет у тебя желание, напиши Серёже. (672010, Чита-10, до востр.). Каждое слово искреннее, я верю, отзовётся.

Валера собирался ему написать, да теперь уж никогда не напишет.

ПлАчу и плАчу, что такие люди уходят от нас, будто их нарочно кто убивает, отделяет от нас.

Прости, Володя, за такое сумбурное письмо. Но какое горе нас постигло!

Привет Наде. Кате, Володечке поцелуй.

Светлана.

*   *   *

23 /IV 83 г.

Здравствуй, Володя!

Хотела ответить сразу же, как получила твоё письмо, да не удалось сразу.

Читала и перечитывала твоё письмо. Хорошо, что ты написал Серёже, не обязательно ведь, чтоб что-то особенное, я не об этом и просила. Просто простые человеческие добрые слова от кого-то ведь надо человеку слышать. Зря я написала, что от Вали он их не слышит. Просто под влиянием того момента написала.

Смерть Валеры выбила совсем из колеи. Не надо мне об этом было писать. Я сама знаю, как у отцов и детей всё сложно.

Давно ещё вычитала у Вулфа о стыде отца и сына, и запомнила, и старалась этим объяснить всё и оправдать. Ты читал, наверное, «Взгляни на дом свой, ангел», но, может, не обратил внимания на эти слова: «Великий стыд, стыд отца и сына, — эта тайна, более непостижимая, чем материнство и жизнь, этот таинственный стыд, смыкающий губы мужчин и таящийся в их сердцах, заставлял их молчать». Вот, не удержалась и привела почти всю цитату.

И вообще, я опять об этом, а не надо бы. Серёжа-то как раз к Вале относится с пониманием. Это я думаю, что он обездолен. А на самом деле и это истина, наверное, что того, что написано Валей, достаточно: там все его мысли и думы, и через книги эти до Сергея всё дойдёт.

По письмам Серёжи можно судить о том, что он после Монголии возрождается: ходит в библиотеку, много читает, вспоминает язык. А главное, что бывает у Миши Вишнякова (знаешь его, наверное?) — читинского поэта, подружился с его детьми, с ним самим.

Получили мы письмо от Миши, где он пишет о Серёже. По-моему, Миша правильно понял Серёжу: что характер его развивающийся в само-себе. Пишет, что хорошее у него окружение.

Всё это для меня так важно.

Вчера приходили к нам мама Валеры и жена его, Галя. На следующей неделе должны им дать квартиру. Валя говорит, что теперь уж — точно. Хотя, как знать? Вот ведь Звереву-то (иркутский писатель актёры — В.К.) тогда не дали, а получил как раз Валера Хайрюзов (лётчик, иркутский писатель, актёры — В.К.), который об этом и не мечтал и даже не переезжал целый месяц почему-то. Алексей Васильевич же попал в больницу. Скиф (Владимир Смирнов, поэт), кстати, тоже. Оба лежали в кардиологии.

Так что, Володя, если мечтаешь о квартире, закаляйся, чтоб всё выдержать.

У нас погода скверная, почти московская: дождь со снегом. Валя собирался на дачу, да по такой погоде там и делать нечего. А чтоб в Москву насовсем, его не уговорить. Да и зачем уговаривать-то?

Ну пока, Володя.

Светлана.

Наде привет, деток целуй.

*   *   *

Письмо Распутина моей жене:

Надя, здравствуй!

Извини за машинку, но правая моя рука в гипсе /со мной не может что-нибудь да не случиться, на этот раз неудачно упал/, поэтому стучу по буковке левой.

Звонил на днях Володя и сказал в ответ на мой вопрос, что дома у вас плохо. Он начинал говорить, когда где-то в кабинете был один, а заканчивал, когда, по-видимому, кто-то зашел, и он ничего толком объяснить не мог. Я только понял, что плохо и что ты, вероятно, проявляешь инициативу в том, о чем однажды под настроение заговаривала со мной. Прости, что вмешиваюсь, я прекрасно сознаю, что третье лицо, каким бы близким оно ни представлялось себе, в таких случаях лишнее, но уж больно это третье лицо любит вас обоих и отмолчаться, ожидая, чем все это кончится, не может. Кончиться-то ведь может по-всякому и даже так, что поздно станет вмешиваться, и уж тогда я бы себе не простил, что не вмешался, пусть хоть и левой рукой.

Не надо, Надя. Что бы там ни было, все равно не надо. Хуже нас нет, я согласен с тобой, но ведь и лучше нас нет, я говорю это не ради красивого оборота, а потому что знаю немножко нашего брата. Среди него, среди этого брата, немало благонамеренных и внешне пристойных, не напивающихся, никогда не говорящих глупостей и тем паче не делающих их, но совсем–совсем других по внутреннему своему градусу, когда все обращено в себя и ради себя, неискренних и самолюбивых. Мы хоть порядочные люди, думаю, это нас с Володей и свело. А отчего я не могу признаться, что я порядочный человек, если я себя таковым чувствую? И отчего я не могу сказать это о своем товарище, если его таковым считаю? Я уверен, что и ты знаешь это, но сейчас оно для тебя, быть может, загорожено чем-то другим, что тебе кажется оскорбительным и более важным и от чего у тебя болит не одно только сердце. Как ты хотелось сказать тебе: плюнь — да ведь от этого не отплюешься, и если ты завелась всерьез, значит что-то там у вас серьёзное. И все-таки, как бы ни казалось оно тебе серьезным, оно все равно не столь серьезно, чтобы ради него делать то, что ты собираешься. В тебе говорит обида, по крайней мере, не делай этого по обиде, дай остыть своему сердцу, а уж после решай. Право же, женская гордость не в том, чтобы, пусть в шрамах, но нести её над грязью, а в том, чтобы пронести ее сквозь грязь и не дать заляпать её не тем, что не достать, а тем, что грязи не пристать. Почему мы ценим это качество в литературных героях и не ценим и не хотим сознательно пользоваться им в себе? Бессознательно пользоваться — чего проще! это от природы, тут большой заслуги человека нет, — наша заслуга будет, когда мы переведем это в контролируемое действие. Я сейчас говорю уж не о тебе и не о ваших делах, а занесло меня сказать обо всех нас, в том числе и о себе.

В нас есть нравственное неряшество — да, есть, но не подлость. И то, я думаю, не худо. А где они, идеальные мужики? Быть может, где-то они и есть, но я их не видывал, я их встречал уже в том виде, когда идеальность перерождается в педантизм. Не дай господь иметь близкие дела с педантом, засушит и погубит тем, что ни в чем к нему не придраться, ни с какой стороны не укусить. Для женщины это должно быть ужасом.

Попытайся, Надя, выстроить свою душу так, чтобы и принципы не пострадали и не пострадали совсем ваши отношения. Это, наверное, можно. Конечно, я тебе не ахти как убедительно написал, но ведь и никто, кроме самой себя, ни в чём тебя не убедит. А я влезаю по корысти, потому что и я тут страдаю: вы для меня родные, которых не вместе я не представляю.

И позволь под конец неудачную, но ко времени шутку: сейчас и для преступников будет объявлена амнистия.

И еще одна вольность, в которую я, однако, верю: мир на земле складывается из мира в семьях, и, быть может, одной семьи достаточно для перебора, чтобы все и началось и полетело в тартарары.

Обнимаю

ваш Распутин

13 февраля 1984.

*   *   *

Дорогая Надя!

Из редакции, быть может, не догадаются послать экземпляр, в таком случае за них это делаю я. Пусть Володя обратит внимание на кроссворд, на 1-ый номер по вертикали (там моя фамилия загадана актёры — В.К.).

Скоро надеюсь увидеть вас.

Кланяюсь.

В. Распутин.

14 ноября 84.

Владимир КРУПИН, член Союза писателей России

(Продолжение следует).