Письма Валентина Распутина Владимиру Крупину. Окончание

«Думаю, что можно было бы и не предварять публикацию писем Валентина Григорьевича: письма перед вами. Мы познакомились с ним осенью 1972 года и были дружны 43 года, вплоть до его ухода в 2015-м. Представить себе свою жизнь без Сибири и без рождённого ею Валентина Распутина не могу», — такое предисловие к данной публикации сделал Владимир КРУПИН.

(Окончание. Начало в №№ 2–7/2026)

ПИСЬМА В.Н. КРУПИНА

Письмо третье

Добрый день!

Все равно, Валя, уверен я, что состояние измученности, предельной усталости, разобранности, — оно не навсегда. Сила Божия в немощи свершается. Ты – раб Божий и раб не отлынивающий, не тебе объяснять притчу о талантах. Куда денешься, надо жить. Твой камень никто за тебя не закатит.

Ты улыбнешься, но сны продолжаются. То, что ты их не видишь, м.б. и лучше. Пророческих снов нам не видывать, а остальные изнуряют. Но сегодняшний для ободрения хорош. Будто бы я — составитель книги, в которую включаю всё лучшее из христианства и русской культуры. Именно в «ленинке» в отделе рукописей, в котором мы с тобой бывали десятки раз, отбираю книги, делаю закладки. Боюсь, что пропадут, тороплюсь. Книги всё старинные, тисненье по коже, в переплетах и победнее, но все великие. Тут же твоя книга «Вверх и вниз по течению»
(М. Сов. Росс.72). Ты говоришь мне: «Да мне вроде рядом с этими книгами не по чину. Но тут голос свыше: «И со именитыми вменися».

 Под утро следующий сон: делёж нефтеакций, куда зван весь СП. Явка обязательна. Толкотня. Ты мне: «Давай уйдём». И уходим точно так, как встали ушли из Ленкома, когда были членами Комитета по Ленинским и Государственным премиям. Спектакль «Поминальная молитва». Дошло до еврейского погрома, на сцене красочные хари охотнорядцев. Ушли и от нефтеакций — не надо.

Потом как-то ускоренной плёнкой мелькнуло и Байкальское движение и Храм Христа Спасителя и приём у папы Римского, и Токио — могила Акутагава Рюноске, Оптина пустынь, Байкал, твой домик, топим печку. Страны мелькали, в которых бывали, жизнь проносилась. Всё кем-то записано, оприходовано. «Какая жизнь отбушевала, отгоревала, отошла».

У Вас. Ив. вышла книга «Лад» вроде твоей «Сибири. Сибири». Вы создали своеобразные памятники России. В оформлении это Толи Заболоцкого заслуга. Он и Куняев, и Личутин ездили в Тимониху. Привозили туда и Вас. Ив. Болен очень. В основном, были вологжане. Я не ездил: и был недавно, и тяжело переношу шум. Да и ремонт в Никольском, кот. надо закончить, всё шёл и шёл. Но уже можно жить. Тебе, уверен, понравится — особенно келейка второго этажа. Еще баню плюс предбанник. В Переделкино прежнее – внуки, подброшенная стайка щенков, хомяк. Но вчера резко похолодало, дети уехали. Но не собачки. Впервые, м.б. один. Совсем один. Нет, не въехал я в здешние пределы, но детям хорошо, главное. Москва нынче была адом — под 40 и за 40 градусов, мгла, пыль, цены ползут. Да и за дачу опять повышение платы, с июля снова на 800 рублей больше. Яму выкачать — четыре машины по 500 р., а качать надо часто – после дождей её заливает, всё же уже гнилье и ржавчина.

Несгибаемый Гребнев звонит: «Записывай!» Новые стихи. Звонит каждый день. Стихи замечательные. Был он в Вятке без меня. И вот результат: «Как поздно я, мой друг, на родину приехал. Как дорого себе свободу я купил. Какая здесь тоска, и нет ни в чём утехи, как пусто на полях: октябрь уж наступил».

Надя полуживая, и с этим не поборешься. Ночами сидит над журналом, я засыпаю — сидит, просыпаюсь — сидит, будто и не ложилась. Устаёт, виноват, конечно, во всем муж. Старается всем помочь, как скорая помощь, ей за вечер звонят 5–6 чел., ища участия.

Запел чайник. Тысячу спасиб за него Св. Ив-не, он маленький, как раз для одиночки, и, что важно! поёт, когда закипает. При моей рассеянности самое то. Раз пятый сегодня поёт. Еще телефон, сотовый поёт, вопросы о щенках. Это невестка дала мой № через интернет. Щенки дворянские: Красавчик, Бонзай и Пират. Чем больше внуки мои над ними издевались (внуки говорят: мы играем), тем больше щенки к ним привязывались.

Прости за глупости. Но у меня единственное, что есть — внуки, дети, жена. Сын редко звонит, горько, но у него дела.

Ещё читал твои труды из дальней дали. Если даст Бог дожить, то к след-му твоему юбилею напишу о детях в твоих работах. И доченька Надька из «Живи и помни», кот. засыпает, понимая, что неоткуда ждать радости, и «Ур. фр-го», и Нинка (Посл.срок) и «Мама куда-то ушла», и мальчишечка из «Вверх и вниз», который «побулькал отросточком в сторону теплохода и, покорно вздохнув, сел на пень, и как его заученно отшлепала жующая сестра: «Утонешь, Гринька, гад, я тебя убью». И особенно внучка Пашуты: «Бабушка, я уже большая, телеграммы буду разносить»… Какая-то необъяснимая нежность к ним, и горечь, и стыд, что вступают в такую жизнь. Не мы же её им готовили. А отвечать нам. Хоть не молчали, а! Да что это я!

Нет, не выходит продолжения одиночества — срываюсь в М-ву, оттуда в Никольское, так и кочую, будто явки меняю, следы запутываю. Ночь тут, ночь там. Ещё и надели на меня хомут редакторства журнала «Балашиха, голоса сердец» Я же его и начинал.

На Преображение и Успение причащался, слава Богу. А то бы совсем беда. Уныние, печаль – грех. Как ни страдают святые, а в Акафистах всегда: «Радуйся!» И Мария будет рада твоему исцелению. И молится за тебя, и не тебя с собой уносила, а благословляла.

Конечно, у всех, тебя любящих, жизнь пошла необъяснимо иначе после Маруси. Серьёзнее и необратимее. Она, теперь всё яснее, была совершенно необыкновенна, неотмирна, даже и глядела не так, как земная, понимала больше многих. В Юре видела ребенка, например. Когда я поминаю её, у меня ощущение её присутствия.

Грядут 75 лет Вас. Ив., 75 – Куняеву, 70 Бородину, вот как юбилеится р. лит-ра. 70 прошло Потанину, туда Лихоносов ездил, звонили они. Я им из классики телеграмму: «Ты говоришь, что наш огонь погас, что оба мы состарились с тобою. Взгляни, какое небо молодое, а ведь оно слегка старее нас».

Ну вот, доехал до отрыва. Поклон Св.Ив., Сергею, Ант., Серг-не. Обнимаю.

Обнимаю Володя.

P.S. Надя всё говорила: А ведь надо бы поехать в Иркутск.

*   *   *

Письмо на бланке

Оптинский форум «Наследие России и духовный выбор российской интеллигенции»

20–28 мая 2011

Москва, Калуга, Оптина пустынь,

Тамбов, Санкт-Петербург.

Христос Воскресе!

Вот, Валечка, жизнь идёт, а я всё по президиумам. На сей раз опять начался Всемирный Русский Собор, еще одолели Дни свв. Кирилла и Мефодия, далее вновь Вятка. Дни Крупинских чтений. Нынче не смогу пойти в Крестный ход, м.б. и смог бы, хотя болезней много, но ещё накопилась какая-то вековая усталость, еле таскаю ноги. Занятость беспросветная. Также измученная вконец жена, тёща, кот. нужно внимание, дом, пожарище на месте которого ещё не разобрано и т.д. и т.п. Одна радость и счастье – внуки, но и тут увы! Растут эгоистами. « — Я хочу! — один, а другой: —
А я не хочу». Всё для них, сами мы виноваты. Но куда я денусь – главная любовь жизни, внуки. Детей прокараулил, что ж делать (неразб.)

Сейчас выступали: Соколов (б. министр культуры), Н. Михалков, Н. Бурляев, аз грешный. Сейчас они смылись, а я сижу, ибо Владыка Климент усадил рядом и иногда поглядывает, чтоб я не сбежал и что это такое шкрябаю.

Набираю твой № часто, но Костя Ж. сказал, что ты ложишься в больницу. Дай Бог!

Книги у меня выходят, но это то, что называется: дали белке орехи, когда зубы выпали, да денег от них почти нуль. В практической жизни я оказался безпомощным, меня легко обмануть. И получается, что старость моя – это постоянное (безплодное) размышление: где, как достать денег. На месте сгоревшего дома (дай Бог дожить!) будем строить музей Православной культуры. Писал я в «Русском доме», в «Руси Державной», говорил по «Радонежу», просил помочь. И какие-то копеечки в Кильмезь пошли. Вас Ив 30 тыс послал. На начало хватит. Но там же надо жить. А это невозможно — Надя сразу умирает, когда я хотя бы на ночь выскакиваю в Переделкино (там по-прежнему склоки), в Никольское.

Да, фильм о тебе видел. Кадры с тобой хорошие, природа, линия борьбы с Богучанской ГЭС. Но ощущение (когда снимают людей), что снимают туземцев. И бык ревёт, и пьяные тут, и интеллигент подхохатывает… Вспоминаю я Аталанку того, дальнего 76-го года, слава Богу, побывал. И как же хорошо тогда было!

Простившись тогда, в апреле, с вами, пошли мы к метро, встретили Тоню и Максима, радостно возгласил я: «Христос Воскресе!» А Тоня в ответ: «А мы нехристи». Прямо беда. Даст Бог, жизнь долгая, придет ко Христу.

Чего делать, надо жить дальше. Все равно я верю, что ты ещё послужишь Богу и России. Будем молиться.

Пишу, докладчики меняются. Пафоса много, и говорят все верно («люди служат святому, сакральному!..») Цитата из того, кто сейчас вещает. А кто, не запомнил. Верно все говорят, помогло бы. А так всё, как всегда: выговорились и уверены: Россия спасена. Ура, товарищи!

Ну вот, страничка исписана, хорошо, а то бы еще тебя мучил. Свете поклон. За всех вас (и Гришу и Сергея) молюсь, как и Надя, как и многие, любящие вас.

Обнимаю.

В. Крупин.

Паки и паки с Пасхой!

P.S. Шестой уже час сижу. Легко ли!

*   *   *

Добрый день!

Колокольчик твоего письма огласил мою измученную жизнь. Ты даже о тяжелом пишешь так, что на душе хоть и печально, а трогательно.

Тогда ночью я тебе позвонил (у вас было раннее утро) и пересказал сон. Ещё и сегодня добавилось: идём по дорожкам сада: ты впереди с царём Николаем, я за вами с наследником Алексием. Царь оглядывается.

Приезжай, будет тебе кельечка, теплая, со всеми удобствами. На баню пока денег нет, т.е. на переделку. Но мне она и так хороша. Жена разве поймет, что сажа на стенах парилки не грязь, а компонент исцеления.

Но так я измучился от всего. И поездки были многочисленные (сейчас вот был в Суздале, Владимире, привозил батюшка кильмезских ребят из воскресной школы, свершал побеги из дома, где не пишется. Всё еще раз по полчаса в неделю дотюкивал «Сладкие слезы Афона», а тут как (только что) прочел принесенные документы о совр-х событиях, думаю: кому нужно то, что делаю, — гибнет Афон, а от этого и монашество. Хотя и Шмелев Ильину в 29-м пишет о греч-х документах, изгоняющих славян со Св. Горы. Внутри же насельников м-ря св. вмч Пантелеимона засилие украинизированной верхушки.

Всё! Еще обяз-но надо Лихоносову, он часто звонит и всё упрекает. Начну так: «Ня обяжайся, Иваныч. Ня обяжайся… и так дальше, как у него в «Брянских», ещё и напомню о своей любимой «Осени в Тамани». «Теперь Тамань уже не та», — как говорит его Юхим. Знаю, Витя, знаю, как не знать: у меня жена таманская.

Писать же Белову… надо бы, надо бы: болеет. Непросто: Белов! Помнишь, как заставлял он нас перейти с ним на ты. Спасибо Толе Забол-му, звонит, рассказывает. Сейчас Толя на Алтае, я не полетел – и рад. Вообще с Толей непросто, все у него такие и сякие, исключая тебя и двух Вась, Белова и Шукшина.

Запасов душевных сил, принесенных с Кр. хода, не осталось. Молитвами держусь. Огорчила внучка Анечка, водили причащаться, отказалась. Володечка причащался, я тоже (это день св. равноап. Владимира). Сын был в Владивостоке, потом Якутия. Идет Кр. ход от океана до Москвы, Володя его организует. В Иркутске будет где-то осенью. Еще слетал в Севастополь. Но вообще тревожно за него: и курит, и употребляет. «А ты что хочешь — такая нервная нагрузка».

Пошли дожди, я даже рад, это лучше жары. Но и хОлода лучше. Хотя бы подышать после дождя.

Будем жить, куда денешься, надо. А то, что ты ещё попишешь, и хорошо, как всегда, я не сомневаюсь. Порукой тому – огромная в тебя вера (сужу по прямому эфиру на «Нар. Радио», на «Радонеже» и «Говорит Москва», где выступал). Все эти засранцы демократы обречены…

Вот разогнался. Обнимаю. Поклон Свете. Тоня звонила, но времени побывать у нас, звал, у неё не было.

Володя.

И — спустя месяц

Естественно было (для меня) написать письмо и потерять. Как шутил Гребнев: «Ты всё теряешь и теряешь, ну вот, и совесть потерял». Но вот, письмо неестественно нашлось, посылаю. За это время успел съездить в Вятку, получить премию Патриаршую, сегодня, еду в Белоруссию. Еще был в Суздальском р-не, а 14-го ездили с Надей на день памяти Солоухина, как уже много лет ездим, на его могилку в Алепино. Служили на могиле четыре священника. Народу с каждым годом всё больше.

Видел тебя сегодня во сне — весёлого, в новом костюме, вот письмо-то и нашлось.

Литфонд остался за Куняевым, Верх-й суд присудил решение литф-й конф-и считать легитимным.

Больше писать не буду, даже запасной листок заранее разорвал. А то въеду в нытьё. Но как не ныть — кто бы знал мою жизнь: всем обязан, всем должен, а своей работы — ноль. Дерготня, звонки и люди, люди…

Пол-премии отдал на дом (150 тыс.), пол – разошлось (50 тыс. дача, 15 т. – налоги), тут вновь надо в Вятку: сруб уже скоро будет готов, опять гони деньгу. Своих я вложил около 500 тыс., да с миру пришло 300, а надо 1,5 млн. Но надо обязательно, нет сил, приезжая на родину, жить в людях или - упаси Бог — в гостинице. Как ни крути — старость, одиночества хочется, молитвы, тишины.

Абанимаю! Засим оставаюсь, как Астафьев письма заканчивал.

Володя.

P.S. Строго по секрету донесла мне разведка о счастливом ожидании птенца в распутинское гнездо. Мне бы так. Мой-то всё не венчан.

На оборотной стороне конверта приписка:

Да, посылаю рассказ, в финале его о твоём давнем подарке «Пушкинское перо», благодаря чему и рассказ дописался, а мучил я его лет 15-ть. Если благословишь, посвящу тебе.

Письмо Надежды Леонидовны Крупиной

Дорогой Валя, здравствуй!

Володя сказал, что вы остаетесь пока в Иркутске, а мы надеялись вас встретить в середине ноября. Рухнула надежда на скорую встречу. Не сердись, что пишу письмо. Думала, приедешь и отдам журнал тебе в руки, а вот как вышло. Поэтому посылаю номер по почте. При всем том, что сейчас так целенаправленно вытесняют (вернее – изгоняют) литературу из школы, все-таки учителя сопротивляются и делают свое дело. Вот в этом номере три урока по твоему, Валя, творчеству. И ведь все это не заказано, а сделано по сердечному движению.

Жизнь наша в Москве тоскливая и сиротская. Вас нет. Вдруг заболела мама. Я испугалась. Опять обследования. Но, слава Богу, обошлось. Володя завтра опять делает УЗИ, а потом надо что-то решать. А я молюсь, чтобы только он был жив. Пусть вредный, зануда порой, —
любой, но только бы жил. Жалко его. В Переделкино почти не ночует, рвется сюда забирать малыша из детсада. Печатают редко, а если печатают – за копейки. «Наш современник» дал 800 рублей. Мы, конечно, проживем, я утешаю: «Главное — напечатали», и деньги у нас есть, хотя уходят почти все на детей. Но у Володи комплекс неполноценности. Говорит: «У меня только две повести и вспоминают, «Живая вода» и «Сороковой день», а они изуродованы цензурой, рукописи сгорели, у меня рукописи горят. Но я же ещё двадцать повестей написал, они тех не хуже. «Крестный ход», «Великорецкая купель», «Люби меня, как я тебя», «Спасение погибших»… Главное – о Боге говорить. Значит, это не нужно издателям».

Валюша, я не жалуюсь. Мне здесь просто некому выговориться. А к одиночеству я не готова. И, наверное, не приспособлена. Катя далеко, хотя и звонит каждый день. Сыну нужны ли мы? Может быть, как кормящие его семью. Внуки радуются нам, но и легко расстаются. И такая тоска наваливается.

Валя, живи долго, береги себя. Свете привет, она тоже пусть не болеет.

У вас, наверное, хороший урожай на даче. Выросли тыквы?

Тут прошла полоса юбилеев. Очень хороший был вечер в ЦДЛ у Володи Кострова, теплый, русский, дающий надежду.

Толя Заболоцкий, отгуляв в Москве, отправился в Минск, туда завтра отвалит пол-Москвы. И Володя, бедный, едет на ночь. Но, с другой стороны, надо людям говорить хорошие, заслуженные слова при жизни. Вот перечитываю стихи Юры Кузнецова — а его нет уже. И Коли Дмитриева. Они оба к нам в Никольское приезжали. Я перед ними тоже в долгу. Но, если буду жива, то в 2006 году сделаю о них номера.

Валечка, прости. Пишу долго и уныло. Но справимся и, даст Бог, еще поживем. Обнимаю тебя и Свету. Мы вас очень ждем и любим.

Ваша Надя Крупина.

Подготовил публикацию
Виктор БАРИН.

Владимир КРУПИН, член Союза писателей России