Письма Валентина Распутина Владимиру Крупину

«Думаю, что можно было бы и не предварять публикацию писем Валентина Григорьевича: письма перед вами. Мы познакомились с ним осенью 1972 года и были дружны 43 года, вплоть до его ухода в 2015-м. Представить себе свою жизнь без Сибири и без рождённого ею Валентина Распутина не могу», — такое предисловие к данной публикации сделал Владимир КПУПИН.

Дорогой Володя!

С Новым годом тебя! С новыми ожиданиями, которыми, в основном, и заполнена наша жизнь. Но и с новыми свершениями, совсем без которых жить было бы нельзя.

В конце ноября — начале декабря был в Москве, очень хотел увидеть тебя, договориться и собраться где-нибудь посидеть без цдловских подпрыгиваний, но ты работал в Малеевке. Мы собрались у Коли Котенко (критик — В.К.), чтобы обмыть книжку Гены Николаева (иркутский писатель — В.К.), но он, Гена, имел неосторожность пригласить одного вашего бывшего и несокрушимого работника – Дробышева, который никому не дал слова сказать, не то что поговорить. Так и разбежались кто куда.

Спасибо тебе за письмо и за добрые слова о моей повести. Повесть, я знаю, скомкана в конце, но что-то сказать, быть может, и удалось. Но я до последнего дня не был уверен, получилось у меня или не получилось, — потому так и обрадовался твоему письму, которое пришло одним из первых и подбодрило меня.

Очень хотелось попасть на ваш праздник 500-ой книжки (издательства «Современник» — В.К.), и приглашение прислали, да не смог. Жена у меня учится в Москве, я с ребятишками один.

Надеюсь всё же в январе-феврале (скорей всего, в феврале)

приехать и увидеть тебя.

Всего тебе самого доброго!

Твой В. Распутин

24/XII — 74 г.

*   *   *

Добрый день, Володя!

Пишу тебе сразу же по возвращении домой, помня, что к «Красной субботе» ты собирался приехать из Вологды. Пишу, Володя, продолжая наш короткий разговор о Диме Сергееве (иркутский писатель — В.К.). При мне Целищев (зав. отделом прозы изд-ва «Совреннник» —
В.К.) говорил Ник. Ник., что надо взять на учёт фронтовиков и порадовать их к празднику договорами и авансами — что-то в этом роде. Договор Дима подписал уже давно, теперь дело за авансом, который ему сейчас был бы весьма кстати, потому что жена у него в больнице, а значит расходы возросли. Да и лето на носу. Будь добр, Володя, напомни о нём — ты лучше знаешь, кому следует напоминать, чтобы дело не забылось. Сам Дима по скромности просить ничего не станет.

Здесь, в Иркутске, я особенно жалею, что не удалось повидаться с В.Ф. Тендряковым (писатель — В.К.). В следующий приезд это надо осуществить обязательно – если не будет в Москве Гены Николаева, потревожу тебя.

Кстати, рецензию на рукопись
Г. Николаева я на днях вышлю. Читаю сейчас её.

Всего тебе доброго, Володя. И с наступающими праздниками – со всеми сразу!

Твой В. Распутин.

17/IV — 75 г.

*   *   *

Володя, здравствуй!

Я ведь ленив на письма – не обижайся, пожалуйста. Вообще, кажется, ленив, а на письма и того более. Телеграмме твоей («Главлит на днях сигнал подписан. Крупин») очень, конечно, обрадовался. Мне её принесли и попросили зайти на почту. Прихожу, меня спрашивают: «Что за шифровка?» — «Не знаю», — говорю. «А кто такой Крупин, знаете?» —
«Тоже, — говорю, — не знаю». На меня подозрительно посмотрели, но отпустили. Так я впервые открестился от тебя, но уж не мог удержаться, чтоб не подыграть.

А книжке теперь не очень и рад. Хорошо, конечно, прекрасно, что она вышла, но когда работа не идёт, когда злишься, мучишься, то и в том, что сделано, подозреваешь обман. А я чуть не всё лето просидел, и просидел бестолку. В сентябре надо было в «Молодую гвардию» сдавать рукопись, а её нет. Попросил отсрочки, или, как это нынче по-французски говорят, пролонгации до конца года, и тоже нет уверенности, что сделаю. И не пойму как следует, в чем дело, — или выдохся, прогулял последнее, что было, или материал упирается, настаивает, что это не мой материал. Настроение, конечно, препаршивое. Уехал к матери в деревню, думал здесь поработать, прожил здесь три недели, и тоже… худо дело. Теперь вот надо уже возвращаться.

Ну да, Бог не выдаст, свинья не съест. Как-нибудь обойдётся.

Володя, а что это издательство не выслало мне авторские экземпляры?  Быть может, теперь уже и выслало, но едва ли. Узнай, пожалуйста, как будешь в издательстве. Оттого это, наверно, что у меня и редактора, можно сказать, не было, некому было и тут позаботиться.

Правда ли, что теперь вы станете издавать книжки только 30-тысячным тиражом? Если даже это будет так, всё равно, думаю, Шугаев и подобные ему добьются для себя 150.000. В крайнем случае, применят золотой ключик и волшебное слово – БАМ. Пред ним сейчас все двери открываются.

Что у тебя нового? Что вообще нового в Москве? Я там, видимо, до декабря не буду, а в декабре намечается РСФСР-овский съезд – если позовут, приеду. Надо же знать, как и в каком направлении работать писателям.

Тогда хорошо бы увидеться, посидеть и поговорить. А если поедешь на БАМ, не проезжай. Всегда рад тебя видеть. У меня не много людей, о которых думаешь как о самых искренних друзьях.

Всего доброго, Володя.

Твой В. Распутин.

4 окт. 75 г.

*   *   *

29.10.76.

Добрый день, Володя!

Пишу, не только отвечая на твоё письмо, но и потому, что хочется сказать: хорошие ты пишешь рассказы — точные, лёгкие (в самом лучшем смысле этого слова), с удивительно полно сделанными характерами, и это на таком малом совершенно пространстве, как «Петр и Павел». Я бы растекся мыслью по древу, понапихал бы туда всякой чепухи и угрузил бы рассказ, а у тебя он «живой и светится», т.е. постоянно стоит перед глазами. То же самое и в «Пока не догорят высокие свечи». Подобного типа, как здесь, в нашей литературе, кажется, не было — это уже люди теперешнего, нашего века, высокой волной которого их заносит в пивную.

Я передал читать рассказы, но надежды на то, что они смогут быть напечатаны в Иркутске, мало. Дело даже не в том, что герои — завсегдатаи пивной, люди не героического склада, не помышляющего о бамах, а в том, скорее, что у людей определенного типа, от которых зависит, быть или не быть напечатанным, чудом обостряющийся нюх на настоящую литературу, которой они боятся, как чёрт ладана, и от которой они всякими способами отговариваются. То же самое, как мне кажется, предстоит и здесь. Мы с Димой, разумеется, сделаем всё возможное, чтобы протащить рассказы, даже составили план небольшой хитрости, но всё это дело длинное и не совсем надёжное. Плохо, если «Наш современник» отказался от этих рассказов, очень плохо. А посылал ли ты их Гене Николаеву в «Звезду», сейчас «Звезда» стала давать очень интересные вещи, журнал трудно узнать.

Я сейчас очень жалею, что не прочитал твою повесть, когда был у вас. Надо было плюнуть на всё и выкроить время.

Извини, что не объявился в последний раз. Меня зашпыняли с повестью, каждый день были новости и фокусы, одно чудней другой, полными днями приходилось сидеть в журнале, делая добавления и усекновения, что, разумеется, не пошло на пользу повести. Автор у нас, сам знаешь, лицо самое распоследнее, фигура самая незначительная, и всё делается для того, чтобы из автора выкроить рукавичку, которой можно хлопать по его же собственной вещи, если в ней тлеет хоть какой-то огонёк. Я настолько устал в Москве, что и дома долго не мог прийти в себя — такая обуяла меня тоска, что по утрам я заставлял себя умываться. Сейчас вроде немножко отошёл, и хоть по-настоящему работать ещё не могу, но что-то пытаюсь делать.

Володя, если вы ещё не выпили предназначенный для меня кофе – пожалуйста, пейте. Я буду рад, если вы его для бодрости и работы употребите в пользу себе. Я несколько свихнутый человек. Я думаю: позвонишь, будут считать, что звоню ради кофе, ты помчишься везти его, бросишь работу, дела. Я дома вовсю глушу чай — мне этого достаточно. А в Москве с кофе, я слышал, плохо.

Сердечный привет Наде.

В конце ноября — начале декабря я собираюсь быть в Москве — тогда увидимся.

Рабочего тебе и бодрого настроения во имя хотя бы нашей совместной следующей поездки в дальние страны.

В. Распутин.

*   *   *

Дорогой Володя!

Спасибо за книжку: я получил её как раз накануне своего отъезда в деревню и не успел прочесть, а с собой брать не стал, потому что собирался тут поработать. Но ничего не выходит: копали картошку, потом то одно, то другое — у матери, у одной, полное запустение и кругом дыры, которые надо латать. Этим, в основном, и занимаюсь. Чиню заборы, рублю дрова, насыпаю завалинки и т.д. Трижды ходил за грибами, но с ними нынче худо, лето было сухое и сейчас погода такая, что хоть загорай. Тихо, солнечно и покойно — и так хочется, чтобы похоронили в своё время не в городе, где даже и мёртвым тесно, а здесь. Прошло только 16 лет, как Аталанка моя переселилась на новое место, а старое ушло под воду, и почти полным строем нынче она уже там, под землёй. Хожу по кладбищу как по старой деревне, там немало уже и моих сверстников, а вчера встретил в поселке тётю Марусю, глубокую уже старуху из старой Аталанки, и до того поразился, что она жива, что и поговорить толком не сумел.

Пишу я это не от хандры, а, напротив, от какой-то просветленности и душевного спокойствия, когда, кажется, сбежал не только от города, но и от литературы.

Да скоро возвращаться.

Я в начале сентября был недолго в Москве и несколько раз порывался позвонить, но эти дурацкие комплексы, похоже, перешли от тебя и ко мне. Думаю, позвонишь – и поймут как напоминание о долге, начнут суетиться, пойдёт какая-то неловкость. Всё это, разумеется, чепуха, и теперь я ругаю себя, что поддался черт знает какому настроению, но вот поддался… И чтоб уж закончить этот разговор и успокоить тебя и себя: деньги мне сейчас не нужны и в ближайшее время не будут нужны, а когда понадобятся, скажу сам. И ты не должен говорить о каком-то спасении, ты знаешь, что мне это ничего не стоило. И если уж это спасение, то как мы станем называть то, когда действительно потребуется жертва, пусть и самая малая. Нам следует, пожалуй, набираться ума-разума у живущих рядом — они ко всему этому относятся гораздо спокойней, а мы со своей славянской душой всё комплексуем.

Это хорошо, что ты много работаешь. Новую повесть всё-таки дай в «Н. совр.», а я попрошу, чтобы мне прислали её почитать. И не сомневайся, не давай себе малейшего даже повода для сомнения: тебе отказывают не потому, что это плохо, а потому, что это хорошо, но в то же время не похоже на других и, быть может, не всегда совпадает с их выкованным из стали и чугуна представлением о хорошем.

Будет возможность, приезжай в Иркутск, хоть ненадолго. Походим, поговорим. В Москве вечная суета, некогда и словом перемолвиться. Но в следующий свой приезд обещаю на вечерок заглянуть.

Будь здоров. Приветы Наде и Кате.

В. Распутин.

25/IX — 77.

*   *   *

Дорогой Володя!

С Новым годом тебя и твоих близких! Дай Бог тебе во всём – дождаться, кого ждёшь, написать, что задумал, и печататься по истинному таланту твоему, а не по вкусу людей, которые хотели бы литературу обрядить в один знакомый и привычный кафтан.

Будьте здоровы и благополучны все – и Надя, и Катя, и ? И оставайтесь такими, какие вы есть.

В. Распутин.

26.12. 1977.

P.S. Гретель сильватуер и К — «Эй, ухнем!»

Ничего – ухнем!

*   *   *

29 мая 78.

Аталанка.

Дорогой Володя!

И Надя!

И Катя!

И — Владимир Владимирович!

Не обижайтесь, что замолчал. В апреле, как только приехал, заболела у нас Мария (так называемая «респираторная инфекция», когда не могут определить болезнь) и болела долго. Потом вдруг письмо из деревни: парализовало мать. Отсюда, из деревни, я сейчас и пишу. Лекарства, врачи, консультации — этим и занимаюсь уже больше месяца. Теперь матери легче, она уже помаленьку ходит, но чувствует себя пока неважно и оставлять её одну нельзя. Скоро у сестры отпуск, приедет она, и я вернусь в Иркутск. Летом, скорей всего, никуда не поеду, в лучшем случае на Байкал, чтобы быть неподалеку.

Видел недавно во сне, будто Надя разговаривает с твоей, Володя, матерью по телефону. И такой добрый разговор. А я в той комнатушке, где отлеживался, и слышу. А утром соединяю: то, что привело меня в эту комнатушку, и сказалось как наказание. Впрочем, всё это жизнь — и то, и другое.

А тут ещё осталась неловкость с деньгами, которые я оставлял и которые ты мне засунул с запиской обратно. Я её только в Иркутске прочитал. Но я деньги оставлял тогда не как плату, за доброту и участие заплатить нельзя и платить нельзя, я знаю, а потому, что видел: деньги у вас последние. Через два дня вы станете их считать, а у меня были, я получил.

Ну да, и это надо отмести. Мы с тобой, я думаю, в тех отношениях, когда не поймем один другого худо, если даже возникнут подозрения. Или сомнения. В таком случае надо вспомнить Финляндию.

Что маленький Володя? Как он растёт – подрастает? И где будете лето?

У меня Зап. Берлин накрылся, я отказался от него — и хорошо сделал. Сижу вот сейчас в деревне, и полное, с головой, ощущение, что ничего в свете, кроме неё, нет. Никаких столиц, литератур, дрязг и главное – никаких обязательств. А все войны, все страсти и недоумения – только в душе, и от этого тоже не легче.

Благополучного, счастливого вам лета.

В. Распутин.

*   *   *

Володя, здравствуй!

Свёз нынче за лето к себе на Байкал старые журналы — «Русский вестник», «Русскую мысль», «Русское обозрение», которые у нас временами продаются, и теперь читаю. А больше который уже день ничего не делаю. И так хорошо читать и не делать ничего, что и угрызений совести нет.

Вообще лето прошло довольно праздно. В Иркутске бывал мало, всё на Байкале, и семья больше месяца жила тут, так что жил в семье, затем ходил за ягодами, затем ездил к матери, затем проводил дочь в школу и теперь опять сюда, хотел сходить за брусникой, но её нет, а за орехами на днях, видимо, схожу.

Работу так запустил, что не знаю, с какого конца к ней и подступаться. Да и не хочется, откровенно говоря, подступаться — какая-то соль и пустота в голове. Ловлю себя на том, что чуть кто начинает умные разговоры, у меня голову точно тисками давит, и ничего не соображаю.

И в центры не тянет — так бы и сидел здесь, зарастая остатками, далеко не лучшими, крестьянского своего прошлого. Придёт ежели на память Москва, которая кажется столь же далёкой, как 16-ый век, — вспомнится ежели, так это ты да Коля Котенко. А всё остальное или со стыдом, или с неудовольствием. Сколько бы ни толковали мы о национальном, но люди разнятся уже не столько по национальным признакам, сколько по человеческим, и мы, русские, люди одной земли и одного языка, все хуже и хуже понимаем друг друга. Огромную в этом смысле успели проделать работу.

Приходят побеседовать подвыпившие мужики и матерят всё на свете. Талантливые есть мужики, с золотыми руками и светлой головой, и вот что становится в закономерность: чем талантливей, интересней, тем дальше прячется от так наз. общественной жизни куда-нибудь в закуток — лишь бы сохранить остатки самостоятельности. Работает или где-нибудь на водогрейке, или в сторожах, но вроде сам себе хозяин, не теребят почти и обязательств писать не заставляют, и в тайгу, и на рыбалку можно сходить. А неудовлетворённость, недовольство собой остаётся — и пьют.

Один пел мне песенку (по-свойски, как человеку так – мало творческому) собств. сочинения:

«Кто пьёт от горя,

ну, а кто от радости,

А я же пью да от семейных неполад.

Придёшь домой,

и пища снова неготовая

Я ей вопрос: «Ты, сука, где была?»

«А я была на клубной вечериночке

Ты должен доверять –

ведь я твоя жена!..»

Но это так, в строку.

Как нынче вы? Чему научился Владимир Влад.? Книгу — III том «Что, где?» мы получили, Мария теперь при полной собственной энциклопедии. В школу она пошла с удовольствием, и немецкий ранец за плечами, и вид вполне государственный, и взрослые заботы. А парень у нас поступил в иняз, и его тут же турнули в колхоз. Так что теперь все при деле, один я неприкаянный. А по неприкаянности не знаю толком, когда и где буду и что буду делать. Надеюсь в октябре — ноябре повидать вас.

Приветы Наде, Кате и Владимиру.

До встречи.

В. Распутин.

P.S. А ежели нагрянет снова в гости Пулму Маннинен и спросит, чем бы ей услужить своим сов. друзьям, повтори за себя и за меня, спрятав глаза, тот же ответ: Булгаков. Ну, на худой конец, Ремизов. У тебя, очевидно, его тоже нет.

*   *   *

5 марта 1979 г.

Володя, здравствуй!

А я неделю назад вернулся из деревни, в первый же вечер прочитал твой очерк (О поле Куликовом — В.К.), но написать сразу не собрался, потому что захватила сразу городская суета, которая и по сей день катится.

Очерк хорош, без всякого преувеличения, особенно в первой половине. Кажется, что это и есть то единственное, что нужно было сказать о Поле. И особенно, как это было тогда, и твои ощущения на Поле. Когда же ты возвращаешься из поездки и идёт бытовой, домашний материал, происходит неизбежный в таких случаях сбой в письме – вот тогда жаль немного, что ты рано вернулся и не посмотрел ещё, не поразмышлял, не повспоминал. Всё там настолько на месте, кроме, быть может, татарника, к-ый ты рвёшь зубами, настолько кстати и видения, и сказки, что оторопь даже берёт, ты ли писал, как хотел, не водил ли кто твоей рукой? А после идёт хороший тоже материал, интересный и важный, и тоже всё, очевидно, на месте, но на месте соответственно месту, соответственно Москве, в какую ты воротился. И это тоже зависело уже не от тебя: о святыне по святому, единой молитвой, но после молитвы начались неизбежные будни.

Я, Володя, не к тому, что нужно что-то менять, я прочитал весь материал единым духом, написано очень хорошо – я это об ощущении души, тоже там побывавшей и чующей звериным уже нюхом, где молитва и где хороший рассказ.

Чьи это, кстати, слова: «Горе тебе, доверчивая Русь, рано пришла ты в мир, ты из будущего пришла»? Жуткие слова, к-ым не дано было свершиться, т.е. душам и сердцам не дано было дождаться своей поры, как и мы оказались  в одном болоте.

Я свой очерк больше не трогал. Достану, посмотрю – худо. Сильней надо об этом писать, память и душу раздирая, — так, как у тебя. А я сочинял глухой памятью и сторонней душой, именно сочинял. Так что в сборник это не надо.

Я после Нового года съездил к матери в Братск, где она нынче зимует у моей сестры. Побыл с ней, потом поехал в деревню. Собирался работать, но без разбега ничего путного не получилось. К тому же при мне там умерла старуха одна, из тех святых почти людей, кем держалась в Аталанке душа моя, — хоронил её.

Первым увидел её неживой: утром пришёл проведать — не открывает, взломали дверь (она жила одна), а она уж там. Я привёз с собой маленький свой магнитофон, чтобы записать её, говорила она совершенно удивительно, это я с неё писал Мирониху в «Посл. сроке», так он и не понадобился. А я переступил ещё через один порог и почувствовал, что переступил.

За эти два с лишним месяца после Москвы почти ничего и не удалось сделать. Написал предисловие к «Вольной натаске» Г. Семёнова в «Роман-газету», написал опять-таки предисловие к Шукшину на испанском языке (упросили вааповцы) — вроде бы и надо, Шукшина перечитывать и размышлять о нём было даже полезно, но всё это не то. Сейчас вот сижу заканчиваю очерк о старом Иркутске, давно обещал да всё откладывал, - и то же надо и то же ощущение такое, будто нарочно ищу постороннюю работу, чтобы не делать главную. А может, её, главной-то, и нет, и не стоит мучиться ею. Я уж про себя смирился, что нет.

Кажется, скоро мне предстоит в Москву: возможно, уже в середине марта буду. Тогда поговорим. То, что выпало тебе быть составителем такого сборника, очень хорошо. Если не мы, кто, кроме нас, сослужит эту службу?

Недавно прислал Д. Лихачёв свой сборник с древними текстами, где «Повесть временных лет», «Поучение Вл. Мономаха» и др. — так я на седьмом небе от счастья. Он, Лихачёв, служит и долго, и верно, а уйдет он, уйдут те, с кем он делал это дело, ведь его надо будет продолжать, чтобы не забросали его новыми «АЗ и Я».

Ну ладно, до встречи, Володя. Надеюсь, у вас дома всё в порядке.

Очерк привезу с собой, чтоб не затерялся ненароком на почте.

Всем твоим приветы.

Твой В. Распутин.

*   *   *

27 мая 1979.

Володя, здравствуй!

Уж дивно времени прошло, как Глеб (иркутский писатель Пакулов — В.К.) привёз твоё письмо, а отвечаю только сейчас, когда некуда стало откладывать, потому что завтра иду в армию. Забирают на месяц, не хватило, видать, штыков. Ничего, погляжу, что и как там. Это мне вместо Вологодчины.

Глеб очень расстроил меня, когда рассказал, что был в том же положении у тебя, что и я. Вот ведь как: мало себя самого, так ещё и подобных себе подсылаю, чтоб вам терпеть. Ты ладно, ты сам ищешь этот крест, а Наде-то за что? Терпение и сердце у неё, конечно, редкие, но ведь не до бесконечности же, не до того же, чтобы свой дом окончательно отдать под приют и ночлежку… Вот первый знак нашего времени: прежде в Москве своим нужны были приют и сострадание, а теперь едут за тысячи вёрст, чтобы в первопрестольной упасть в грязь и чтобы их подымали.

В твоём же письме меня удивило и даже обидело то, что ты говоришь о какой-то избранности (о моей!!). Не надо, Володя. Ты человек разумный и искренний, и не тебе это говорить, не мне это слышать от тебя. Я уж как-нибудь в общем ряду, без избранности дотяну дни свои, и для меня это лучше всего. Пожил вот немного на Байкале, покопался в огороде – и ожил, обо всём дурном в себе и других забыл. Надо бросать писанину, чтобы остаться человеком. Всё чаще приходит эта мысль в голову. Все пишущие, за редким исключением, а может быть и без исключения, всё-таки играют роль, а не живут.

И в Москву хорошо бы приезжать не на литературные сборища, а самому по себе, чтобы для себя же, для души ходить и смотреть, а потом уехать куда-нибудь к Иосифо-Волоколамскому монастырю, коли и верно он так хорош, и пожить в утешение. Кстати, если найдёшь домик – дай обязательно и без всякого стеснения знать, чтобы могли купить. Я в этом полностью полагаюсь на тебя.

И ещё вот какое к тебе дело, Володя. Получил я недавно письмо от Л. К-ва (кто это, уже не помню — В.К.), у которого мы с тобой были год с лишним назад. Он просит о содействии в добром деле. Был в середине прошлого века в Москве очень знаменитый доктор Федор Петрович Гааз, знаменит своей добротой и жертвенностью ради каторжан, очень много сделавший для облегчения их участи на этапе и в ссылке. Он из немцев, но по душе русский, вот почему, очевидно, и остался навсегда в России. О нём писали Герцен, Достоевский, Толстой, Чехов и др. Я о нём слышал здесь, в Иркутске, молва от ссыльных и каторжан осталась и в этой молве он «святой доктор». В Москве во дворе устроенной им больницы (кажется, по ул. Мечникова) стоит памятник ему. После его смерти был создан фонд Гааза для помощи больным заключённым.

И вот, напоминает Л.З., в августе 80-го года Гаазу исполняется 200 лет (1780–1853). В Германии юбилей этот собираются широко отмечать: устраивают музей, выпускают почтовую марку. У нас Л.З. предлагает переиздать книгу
А. Кони. Я её не читал, но он говорит, что это лучшая из книг о Гаазе. Всего их в 900-ые годы было выпущено около дюжины. Кстати, большая статья о Гаазе того же
А. Кони есть в словаре Брокгауза.

Как это сделать, в какие двери стучаться, я толком не представляю. Но дело-то благое. Письмо такое, с просьбой ли, с предложением, я готов написать, но куда: в Комитет по печати (кому?) ?, или в Союз писателей?

В Союзе наверняка застрянет, вот чего я боюсь. Не мог ли бы ты при случае разузнать в Комитете, как там к этому делу относятся. Если даже не успеть к 80-му, можно и позже.

Вот и опять я тебя нагружаю. Но дело-то, право, нужное. Поверим Толстому и Достоевскому, что это был редкий человек, достойный и нашей памяти.

Я теперь, значит, до июля в Красной армии, в июле по-прежнему собираюсь к Шукшину (не знаю только, когда там это будет), а затем мы вместе, как и договаривались, приезжаем в Иркутск, а отсюда или на Байкал, или в мою деревню. Если Катя (моя дочь — В.К.) будет свободна, неплохо бы взять и её поглядеть на матушку Сибирь.

Позвони, пожалуйста, и успокой Светлану Александровну (помощница народного академика Фатея Яковлевича Шипунова): книжка жива, ты же, быть может, и привезёшь её.

Всем твоим приветы.

До встречи.

В. Распутин.

(Продолжение следует).