Со святыми упокой (окончание)

(Окончание. Начало в № 2 / 2025)

Виктор Астафьев

Всего тяжелее, иногда даже безотраднее, вспоминаю о Викторе Астафьеве. Нет, не от того, что он мне не нравится, нет. Я его и любил и люблю. И робел перед ним, и дружбу водил. И бывал к него и в доме в Вологде и в вологодской деревне, и в красноярской квартире, и в его Овсянке, и на отпевании был и на похоронах, а вот печаль: ведь разошлись наши пути с ним в его последние годы. Думаю, тут взаимно: он перестал во мне нуждаться, да он и от многих от нас отошёл. С Беловым у них и раньше не заладилось. Василий Иванович не выносил сквернословия, а Виктор Петрович частенько посыпал свои рассказы то ли солью, то ли мусором матерков. Причём, в любой компании. Это странно даже, спустя годы, вспоминать. Но ведь слушали же! В рот смотрели. Как сейчас помню его сравнения официантов наших и зарубежных. «Там всё предусмотрено, все чаевые. Конечно, обсчитают, но как-то культурно. А у нас вымарщивают. «Пиво не разбавляла, значит, буду не доливать». Вот он, вологодский стервис». Очень всегда защищал женщин, жалел их несчастную долю: «Идёт, на одной руке ребятёнка ташшит, другой за шею пьяного мужа волокёт. А дома ещё дети не кормлены, печь не топлена. Великие наши бабы русские». Когда мы отваживались вступать в разговор, он моментально уничтожал любую реплику: «Патриоты, мать-растак. Взять бы вас за шиворот, да сунуть в окоп на две недели. Как бы вы там красиво обовшивели, да оголодались, посмотрел бы я тогда на вас с вашим патиотизьмом».

Сознаюсь, и я языком грешил. В окопе не сидел, но три года в армии оттянул. До старшины ракетного дивизиона дослужился. А как старшина зелёную салажню к службе приучает? И вся юность моя прошла среди народных острословов: механизаторов, колхозников, сплавщиков, лесорубов, среди и журналистов (ещё те были матершинники), там мат был, к великому стыду нашему, обычным. Думаю, и это была одна из причин Божиего наказания людей России. И в отношениях двух русских классиков была определяющей. Не ужились два медведя в одной берлоге — Вологде, и вернулись Астафьевы в Красноярск, а до этого, ещё до Вологды, поживши в пермских краях.

Намучилась с мужем многострадальная Мария Семёновна Карякина, жена его. Только она могла разобрать его почерк, похожий на колючую проволоку. Друг Астафьева Евгений Иванович Носов, прекраснейший писатель («Усвятские шлемоносцы», «Варька», «Пятый день осенней выставки», «Красное вино победы») курянин, называл её: «Мария — мать героиня с младенцем Витей на руках». Кстати, он смело запрещал другу выражаться, тем более тащить ругань в тексты. Сохранились и его письма к Астафьеву, письма резкие, обличающие. К чести Виктора Петровича он поместил их в том писем 17-томного собрания сочинений, изданное по милости Ельцина.

Но заслуженно стоит ему памятник, заслуженно не простаивают на полках его книги.

Да и как любящему родину не читать лучшее у Астафьева: «Последний поклон», «Ода русскому огороду», «Царь-рыба». Как же не войти бабушке Катерине в нашу жизнь. Бабушек в русской литературе очень много, но бабушку Виктора Петровича Распутин называл генералом среди русских бабушек.

Что касается работ последних лет жизни, лучше их и не читать: там и лексика, как говорится, ненормативна, там много и желчи, и жесткости. Да, такая была жизнь, она почти всегда такая, не всегда светит солнышко. Но читая «Прокляты и убиты», «Весёлый солдат», даже «Людочку», «Печальный детектив» не счастье познания России испытываешь, а даже пришибленность, порой жить не хочется. Даже и светлую, хотя и горькую, повесть «Пастух и пастушка» Астафьев в перестроечные времена доделал и уснастил такими эпизодами, что только вздыхаешь: да, было-было, но жить-то надо, но дети-то не на смерть рождаются, растут. И у него есть рассказ для детей «Васюткино озеро» о мальчике, который сумел в одиночку, в тайге, выжить.

Мы часто в последние годы говорили о нашем фронтовике. Говорили, опять же, с жалостью и болью. Причин такого изменения в его поведении несколько, не надо даже их вспоминать. Легко ли было перенести, когда народ он назвал народишком. «Народишко испаскудился». Но когда пришла горькая весть из Сибири, я, конечно, полетел на похороны. И был на отпевании в Овсянской церкви, и у могилы, у свежего, земляного горбика, одетого цветами, заставленного венками, стоял. И вспоминал, как нас с Валей водил Виктор Петрович по Овсянке, как поднимались на холм над Енисеем напротив того места, где погибла, утонула его мама, о которой он печалился всю жизнь. И на кладбище у могилы дочери были. И там он пророчески сказал: «А тут вот моё место». И вспоминал, как были у него на шестидесятилетии. Всего-навсего. А вот уже нынче и год столетия. А тогда, сорок лет назад, так хорошо всё прошло: сидели во дворе у домика, в котором он работал. Мария Семёновна вынесла целое ведро кедровых орешек, как без них представить сибиряков. «Вот, пока не перещёлкаете, не встанете». А по тому, кто как эти орехи щёлкает, сразу определяют: наш, не наш. У чалдонов орешки расскакиваются на две половинки, чистенькие ядрышки выкатываются на ладонь, у остальных много шелухи и ядрышко раздавленное.

Валентин Григорьевич по болезни не смог быть на похоронах, зато потом специально съездил к Марии Семёновне. Побыл с нею, помог ей перебороть печаль прощания.

Да, Виктор Петрович, «Конь с розовой гривой», «Монах в новых штанах», «Фотография, на которой меня нет». Это названия его замечательных рассказов. И первый вариант «Пастуха и пастушки». Есть что взять в руки. И вспомнить поистине тяжелейшую жизнь самородного таланта. Сирота, детдомовец, рабочий, солдат… народный писатель.

Вспомним всех поимённо

Недостаёт сил писать о всех ушедших с земли в землю. Но как не вспомнить фронтового поэта Николая Старшинова, вырастившего Геннадия Красникова и Николая Дмитриева и многих других. Пулемётчика, героя войны, рыбака. Друга его Владимира Кострова, замечательного поэта, тоже рыбака, которого отпевали в Переделкинском храме. В котором незадолго до этого прощались с Валерием Ганичевым, председателем Союза писателей России.

А Сергей Залыгин, прозаик, главный редактор журнала «Новый мир», надо и его большие заслуги помнить: сколько молодняка он привёл в литературу. И он и Костров вели свои семинары в литинституте.

Гражданская панихида по Леониду Леонову была в большом зале Центрального дома литераторов, а отпевали в храме Большого Вознесения. Да, в том, напротив которого как раз был дом, в котором на четвёртом этаже писатель жил, в котором, но это-то все знают, венчался Александр Пушкин с Натальей Гончаровой. И в том же храме отпевали и из него увезли на родную Брянщину Петра Проскурина. В храме Симеона Столпника прощались с Вадимом Кожиновым, в храме свв. Адриана и Наталии отпевали Петра Палиевского, в Сокольниках, в любимом москвичами храме Воскресения Христова служили панихиду по рабу Божию Леониду Бородину. Как всё явственно помнится.

Сретенский храм. В нём на клиросе пела Маруся Распутина, её там доселе помнят. Были мы с Распутиным в нём на прощании с философом Эдуардом Володиным. И неоднократно по приглашению архимандрита Тихона, ныне митрополита. О, сколько свечей и свечей возжигалось во славу Божиюю, в поминовение рабов его, дорогих наших, незабвенных русских писателей. Выдержавших на своих плечах, подобно атлантам античности, вековечный свод высокого служения русской словесности.

Слава Богу, что мы — православные, это же великая тайна превращения горя в радость: идёшь на отпевание, шагаешь с трудом, переживаешь уход друга, брата, хорошего человека, тяжело. Входишь в храм, видишь его в гробу, ещё тяжелей! Но вот зажигаются свечи, начинается служба. Священник произносит слова молитв, чтец читает, хор поёт. И сам молишься и крестишься, и понемногу уходит печаль, уходит тяжесть: ведь все мы неизбежно смертны, все  т а м  будем. И уже легко вздымается рука, уже спокойно идёшь к последнему целованию, целуешь бумажный венчик с молитвой на лбу уходящего, крестишь его и шепчешь: «До встречи, брат».

Русское возрождение

Возрождение русской литературы, вошедшей в мировую в 19-м веке, задавленное потом приходом в писательском ряды писателей, Россию не любящих, несомненно произошло в послевоенные годы. Именно несчастья крестьян, пролитая кровь не могли быть замолчаны никакою пропагандой, прямым насилием идеологии. Уже на третий день войны прозвучала главная песнь Великой Отечественной: «Идёт война народная, священная война». И была «Катюша», и были «Соловьи, соловьи», и «Жди меня». А потом и проза: «В окопах Сталинграда», «Они сражались за родину», «Белая берёза», «Живые и мёртвые», «Горячий снег», «Дожить до рассвета», «Красное вино победы»…

Слово, русское Слово зазвучало в полную силу, начиная с 60-х годов. Не было семьи без книг, не было дома без толстых журналов. На подписные издания стояли очереди. Трехсот-пятисот тысячные тиражи были обычным явлением. У нас, в «Современнике» в серии «Первая книга в столице» первая книга молодого автора была не менее пятидесяти тысяч экземпляров. «Роман-газета» перешла за отметку трёхмиллионных тиражей. Теперешняя молодёжь, уткнувшаяся в убогую коробочку телефона не может себе представить тогдашних вагонов метро, электричек, когда лиц не было видно из-за читаемых книг.

Убогость душевной жизни Запада коснулась и нас. Самый читающий народ мира был побеждён нашествием бездуховности. Тиражи упали до безвестности. Журнал 70-х, 80-х годов тиражом восемьсот тысяч теперь еле дышит, еле набирает тысячу.

Но мы — русские. Птица-феникс наш символ. Возродимся. Теперешние, опять военные события — залог возрождению. Верим, что есть на кого Россию оставить.

Вспомним 1980-й год, шестисотлетие Куликовской битвы. Как поднялся патриотический дух России. И как испугались его на Западе. Они-то думали: нет былой России, есть громадина СССР с полезными ископаемыми, с вялотекущей общественной жизнью. И нации никакой нет — сплошь советский народ, химеру коммунизма строит. Ну, хоккей, ну, балет, а оказалось: они себя осознали русскими, они своей историей гордятся. А тут и Тысячелетие Крещения Руси благотворно и своевременно накатилось: мы — православные. Тогда-то на нас с Запада и пошлО: все пошлости цивилизованного мира стали выливаться на Россию как выплёскивались помои из окна в культурном Париже.

Неохота вспоминать. Мы живы. И живы, и умирает не собираемся. Во многом, да даже в первую очередь, благодаря Русскому Слову, хранителей которого сегодня мы вспомнили.

Владимир КРУПИН