Со святыми упокой (продолжение-2)

(Продолжение. Начало в Начало в № 2 / 2025)

Владимир Солоухин

Владимир Алексеевич был первым председателем Комитета по возрождению храма Христа Спасителя. Вообще-то на первом заседание все его члены были единодушно за кандидатуру Георгия Васильевича Свиридова, но именно Свиридов убедил нас, что лучше председателя, чем Солоухин, быть не может. Известность его как защитника Отечества была повсеместной. Книги его «Письма из Русского музея», «Чёрные доски», «Третья охота», позднее «Последняя ступень» и «При свете дня» читались неотрывно.

Вообще, отвлекусь. Несомненно, шестидесятые годы двадцатого века были неповторимым взлётом влияния литературы на читателей. А читателей тогда было огромное количество во всех слоях общества. Редкая семья не выписывала по несколько тонких и толстых журналов, за подписками на собрания сочинений стояли очереди. На двухсот томную «Библиотеку мировой литературы» записывались с вечера. Тиражи журналов были огромными, «Роман-газета» вообще перешла за миллион.

Если говорить об известности, то у Солоухина она превышала все возможные границы.

В общем-то мы, писательская русская молодёжь, его, грешно признаться, осуждали: разбудил племя поисковиков икон, особенно в северных пределах. Северные деревни, жители их, их покидали. А кто-то и просто умер. Остались избы с красными углами, в которых были иконы. Их-то и воровали или, лучше сказать, прибирали к рукам любители наживы на старине. Но вот думаю, а не было ли это во многом спасением этих икон? Да, кто-то относился к ним, как к украшению, к интерьеру, но кто-то и видел в них спасение через молитву.

О грибах, о травах он писал так, что это были не просто грибы и травы для питания и здоровья, а это дар, посылаемый Богом именно для нас. Во всём он видел Россию, её историю особенно. Защищал её на всех уровнях. «Держитесь, копите силы, нам уходить нельзя. Россия ещё не погибла, пока мы живы, друзья!» А «Мужчины, мужчины, мужчины, вы помните званье своё?»

Авторитет у него был огромный, именно он настоял, добился, что торжественная арка, посвящённая победе в войне 1812 года, была возстановлена. Она напротив Бородинской панорамы на Кутузовском проспекте.

О храме Христа Спасителя Владимир Алексеевич говорил, что это технически вполне возможно, но даже он не предполагал, что именно его, первого из смертных, будут отпевать в этом возрождённом храме. Говорил: «Может быть, наши внуки смогут в нём поставить свечки за нас». А всё оказалось, сбылось совсем быстро. Будто так всегда было — стоит храм! И никогда его Каганович не взрывал, никогда тут не затевалось строительство Дворца Советов, никогда потом не сооружался бассейн «Москва». Студенты московских вузов в нём сдавали зачёты по физподготовке. Меня Бог спас: у нас в педвузе юноши, отслужившие в Советской армии, освобождались от таких зачётов. Можно посмотреть документальные фильмы о купании в этой полоскательнице. «Это они в аду», — говорил Георгий Свиридов о плещущихся в бассейне.

Самые острые вопросы: судьбу русского народа, гибель царской семьи, роль Ленина в революции, братоубийственные схватки в гражданскую войну, издевательство над крестьянством — главном работником и хранителем российской земли, жертвы войн и репрессий — всё было для него кровным интересом.

Он и внешне выглядел русским богатырём.

После отпевания привезли гроб с телом в Алепино, таково было его завещания — упокоиться рядом с родителями, рабами Божиими Алексеем и Степанидой. Как не вспомнить его пронзительный рассказ «Похороны Степаниды Ивановны». Как он не мог предать земле родную мать без православного обряда прощания. Как ездил за священником. Предлагал журналам. От рассказа шарахались. А в Америке издатель Профер напечатал. Закрутилось дело коммуниста Солоухина. Конечно, готовилось исключение. Но ограничились строгим выговором с занесением в учётную карточку. Помогло, скорее всего, то, что в то же время рассматривалось дело ещё одного коммуниста, поэта, исполнителя своих песенок под гитару. У него дело было посерьёзней: провоз порнографии. Но он для тогдашнего руководства был, значит, дороже русского. писателя. Ведь если исключить за публикацию честного правдивого рассказа, то уж за порнографию нельзя никак меньше. Ограничились тем, что тоже закатили строгача. Помню, он выходит из парткома и смеётся: «Что ж не исключили? Дали бы мне Нобеля».

Когда вернулись с кладбища и сели в родительском доме за поминальный стол, то почувствовали запах дыма. Совершенно символически было то, что дом загорелся от великой печали по ушедшему хозяину. Потушили пожар, притаскивая воду вёдрами из Олепинских прудов, находящихся рядом. Так и книга писателя называется, «Олепинские пруды».

Конечно, пересолил Владимир Алексеевич в обличениях советского времени, и это не только моё мнение, в работе «Бегство из свинарника». Но Бог ему, и всем нам, Судия. В незыблемой основе своего наследия Владимир Солоухин есть и останется защитником русского образа жизни, ратоборцем за русскую культуру.

Шесть лет добивались мы установки памятной доски Владимиру Алексеевичу. Не любит Москва своих защитников.

Юрий Кузнецов

В 1971-м году было создано Российское издательство «Современник», и мы, тогда все молодые, пришли в него, в том числе Валентин Сорокин, Юрий Кузнецов, Игорь Ляпин, Борис Филёв, Алексей Меньков, Леонид Вьюнник, Сергей Суша, Лариса Алексеева, Мария Соколова (Шолохова), аз грешный. Работали дружно и весело. Не болели, по выражению Егора Исаева, центропупизмом. Меня вскоре избрали секретарём парторганизации. Недавно обнаружил протоколы собраний, заседаний партбюро. Всё устремлено на помощь в издании книг в краях и областях. «Почему мало молодых авторов в Западной Сибири, на Урале, Нечерноземье? Почему, совместно с Союзом писателей, не организуете там совещаний молодых. Не может быть, что Россия оскудевает талантами». Да, и по прошествии долгого времени, скажу, что такова тайна русского языка: где говорят и пишут на нём, там обязательно должна быть и поэзия, и проза.

Помню, принимали в партию Юрия Кузнецова. Он подал заявление о вступление в КПСС совершенно сознательно. Шли на парткомиссию. Помню, говорили о поэзии. До этого я прочёл о том, что, где, не помню, расстреляли из автомата памятник Пушкину. «Напиши об этом». — «Нет, — отвечал Юра, — это не поэзия, это публицистика». — «А что поэзия?» — он задумался на мгновение: — «Вот, представь: степь, утро, полынь. И прошёл человек. И от полыни поднялся запах. След запаха. Понимаешь? И его след на земле и след запаха в воздухе». — «А вот у тебя «Завещание» написано, наизусть знаю. «Мне помнится, в послевоенный год я нищего видел у ворот…», наизусть знаю. И там рефреном строка: «Да возымеет сказанное силу: в тени от облака мне выройте могилу». Она придумана или сама записалась? — «Конечно, сама. Я после этого завещания недели две делать ничего не мог». — А после «Прощания с Краснодаром»? — «Эй, шампанского!» Водку несут. Ничего, наливай до предела. Мы сегодня покажем, как пьют за успех безнадёжного дела». То есть, как бы за то, что бесполезно ехать в Москву?» — «Можно и так подумать. И в Москве погибают, но в провинции быстрее. Через много уже лет, приехал в Краснодар и написал таким же размером стихи о встрече с другом юности. «Только вышел на берег крутой, мне навстречу волна перегара. Это Горский, мой друг золотой, потускневшая тень Краснодара». Начинал прекрасно, а вот…

На парткомиссии в числе других был серьёзный вопрос: как понимать название книги поэта «Край света за первым углом»? Ответ кандидата в члены партии был таков: «Мы же не знаем, у кого какое будущее: кирпич может сверху упасть или пыльным мешком прихлопнут». Улыбнулись. Но въедливый член парткомиссии зачитал по бумажке и другие подготовленные вопросы: что также означают непонятные ему названия книг и стихотворений: «Во мне и рядом даль», «Отпущу свою душу на волю», «Ожидая небесного знака»… Как всё это понять?». Ответил ему не Юра, а женщина, тоже член парткомиссии: «Но это же поэзия! Главное, что кандидат в кандидаты членов партии желает быть в первых рядах советского общества». То есть приняли в ряды.

Когда он в «Нашем современнике» заведовал поэзией, то часто не соглашался с главным редактором. Но тот и сам любил рассказывать случай, когда он направил к Юрию одного поэта, которому советовал сказать, что он, главный редактор, одобряет его стихи. Но Юрий Поликарпович не одобрил, сказав: «В этом кабинете главный редактор я».

К этому главному редактору, на его родину в Калугу, мы с Юрой ездили. Идём на выступление в пединститут. Стас: — «На родине нет пророка. Вообще в Калуге понятия не имеют, что я поэт». Я учёл это замечание и, выступая, искренне сказал: «Точно так же, как редакторство в «Новом мире» заслоняло Твардовского как поэта, такая же судьба у Станислава Куняева: он прекрасный поэт, а его знают только как главного редактора лучшего в России журнала «Наш современник». Потом к микрофону пошёл Кузнецов. У него была какая-то своя, совершенно необъяснимая, манера чтения. Зал замирал. Без всяких модуляций, без повышения и понижения интонации он читал приснопамятную «Атомную сказку», многие другие, уже хрестоматийные: «Лейтенанты всегда в голове, интенданты в обозе». Строки «Но русскому сердцу везде одиноко… И небо высоко и поле широко». Эти строки выбиты на его могильном памятнике на Троекуровском кладбище. «Надо бы, — улыбался он, — написать: русскому сердцу везде одинаково».

Так вот. Он выступает, идёт сквозь аплодисменты к финалу, а о Куняеве ни слова. Я торопливо пишу записку: «Юра, скажи, что Стас очень хороший поэт». Передаю. Юра зачитывает её вслух, поворачивается ко мне, спрашивает: «А что, разве это ещё не все знают?». Аплодисменты.

Юрий Кузнецов взошёл на «Золотую гору», на которой поставлена чаша поэзии, «…где пил Гомер, где пил Софокл, где мрачный Дант алкал, где Пушкин отхлебнул глоток, но больше расплескал…», гора эта покорена нашим поэтом. И нам понятно, что и сам Кузнецов, который «один, остальные обман и подделка», приобщился с мастерами из этой чаши. Она не причастная, литургическая, она поэтическая. И это он чувствовал. И понимал, что дальше надо идти путями мастеров, что обезбоженная поэзия, она, как ни хороша, а временна. Русские поэты приходили к религиозным темам. Крылов, Сумароков, Державин, Пушкин, все они много потрудились, осовременивая тексты псалмов, перекладывая их на язык поэзии. И Кузнецов свершил доброе дело, он переложил «Слово о Законе и Благодати» митрополита Илариона в стихотворные строфы. Это не просто объяснение нашего противостояния меж православной и иудейской верами, это молитва. И, наконец, подступил к образу Иисуса Христа. Не знаю, кому как, но мне его трилогия о Спасителе кажется только попыткой, не более. И сказал ему при встрече своё мнение. Он очень обиделся: «Все же хвалят!» И вот, спустя время, прошу у тебя, раб Божий Георгий, прощения, но стою на своём. Надо было хотя бы раз пятьдесят исповедаться и причаститься. И всегда на встречах с читателями вспоминаю твои стихи и особенно это: «Бывают у русского в жизни такие минуты, когда раздумье его об Отчизне сияют в душе как звезда».

И ещё, его пророческое: «Третья мировая началась до первой мировой».

Отпевали его в прославленном, «пушкинском» храме Большого Вознесения, и именно в тот день впервые зазвучали колокола возрождённой звонницы. А мы знаем, что ничего случайного не бывает.

(Окончание в следующем номере).

Владимир КРУПИН