[email protected]
  • Подписные индексы П4244, П4362
    (индексы каталога Почты России)
  • Карта сайта

Певец радостей жизни

135 лет — Б.М. кустодиеву
В 1920 году в Мариинском театре ставили оперу А.Н. Серова «Вражья сила». Федор Иванович Шаляпин был одновременно режиссером спектакля и исполнителем партии Еремки. Когда возник вопрос о том, кто может создать декорации и костюмы для «Вражьей силы», заимствованной из пьесы Островского «Не так живи, как хочется, а так живи, как Бог велит», — не сговариваясь, решили просить об этом Бориса Михайловича Кустодиева. Кто лучше его почувствует и изобразит мир Островского?

Сам Шаляпин приехал в мастерскую художника. «Жалостливая грусть охватила меня, когда я, пришедши к Кустодиеву, увидел его прикованным к креслу, — вспоминал Федор Иванович. — По неизвестной причине у него отнялись ноги. Лечили его, возили по курортам, оперировали позвоночник, но помочь ему не могли.
Он предложил мне сесть и руками передвинул колеса своего кресла поближе к моему стулу. Жалко было смотреть на обездоленность человечью, а вот ему как будто она была незаметна: лет сорока, русый, бледный, он поразил меня своей духовной бодростью — ни малейшего оттенка грусти в лице. Блестяще горели его веселые глаза — в них была радость жизни.
Я изложил ему мою просьбу.
— С удовольствием, с удовольствием, — отвечал Кустодиев. — Я рад, что могу быть вам полезным в такой чудной пьесе. С удовольствием сделаю вам эскизы, займусь костюмами. А пока что, ну-ка, вот позируйте мне в этой шубе. Шуба у вас больно такая богатая. Приятно ее написать...
Борис Михайлович решил написать портрет Шаляпина на фоне русской зимы и широкой Масленицы.
Портрет он написал за два с половиной месяца. Работал, сидя в кресле. На потолке укрепили блок, через который была пропущена веревка с привешенным на её конце грузом, с помощью которой Кустодиев сам, без посторонней помощи, мог приближать холст к креслу.
Картину наклоняли так, что художнику приходилось работать, глядя вверх, как при написании плафона (это с его-то болями в шее и в руках!). Работал наугад и ощупью. Увидеть портрет целиком в достаточном удалении и оценить, насколько удачно всё выходит, не представлялось возможным.
Кустодиев стремился сделать портрет живым, праздничным.
Огромная фигура Шаляпина в шапке и меховой шубе нараспашку возвышается на взгорье над праздничным гуляньем. Поза его несколько театральна. Взор обращен на происходящее.
Широкая «кустодиевская» ярмарка разворачивается за его спиной: балаганы, скоморохи, лотошники, мчащиеся сани, веселые извозчики, толпы народа у карусельных гор. Вдали – церковь, запорошенная снегом…
Русская удаль и размах чувствуется во всём.
В празднествах видел Кустодиев и широту характера народа, и оптимизм его мировоззрения.
И центром этой «кустодиевской Руси», изображенной на полотне, является человек, в котором талант народа выразился во всей полноте.
Великий артист до самой своей смерти не расставался с этой картиной и ценил ее выше всех других своих портретов – за широту, размах и «русский дух».
«Много я знал в жизни интересных, талантливых и хороших людей. Но если я когда-либо видел в человеке действительно великий дух, так это в Кустодиеве, — писал Шаляпин в своей автобиографической книге «Маска и душа». — Нельзя без волнения думать о величии нравственной силы, которая жила в этом человеке и которую иначе нельзя назвать, как героической и доблестной».
Сам Кустодиев напишет однажды: «Не знаю, удалось ли мне сделать и выразить в моих вещах то, что я хотел — любовь к жизни, радость и бодрость, любовь к своему «русскому», — это было всегда единственным «сюжетом» моих картин».
Он часто изображал на своих полотнах народные гулянья, связанные с церковными праздниками.
«Церковь на моей картине — моя подпись», — слова Кустодиева.
Мальчишкой, он – сын преподавателя духовной семинарии, ученик этой семинарии, пел в церковном хоре Астраханского собора. Его фамилия созвучна со старославянским словом «кустодия», что означает стража, и много позже Кустодиев рассказывал, когда диакон читал на весь собор: «…и привалили ко гробу Господню камень с кустодиею (то есть стражей)», ему казалось, что все смотрят и знают: это про него!
Он готовился стать священником (большинство его родственников принадлежали к духовному и купеческому сословию) и стал бы им, если бы не тяга к рисованию, проявившаяся в ранние годы.
Кого только не рисовал мальчишка: няню, брата, школьных товарищей, уличные типы…
Родная Астрахань в те времена была типичным южным портовым городом. Древний Кремль с пятиглавым собором, шумная торговая площадь, балаганы на Масленице, поражавший детское воображение цирк, купеческие и дворянские особняки, бульвар над Волгой, по которому прогуливались горожане, – весь этот поэтический колорит старого русского города был для Кустодиева родным с детства.
Всерьёз увлекшись искусством, он в 18 лет оставил семинарию, уехал в Петербург и поступил в Академию художеств. Занимался в мастерской у И.Е. Репина.
В нём обнаружился дар портретиста, и ещё будучи студентом, Борис Кустодиев выполнил ряд первоклассных портретов – писателя Д.Л. Мордовцева, художников Д.С. Стеллецкого, И.Я. Билибина, гравера В. Матэ.
Он настолько преуспел в учебе, что руководитель мастерской пригласил его к себе в помощники для работы над картиной «Заседание Государственного совета». Правая часть её в значительной степени написана Борисом Кустодиевым.
И.Е. Репин скажет об ученике: «Вот художник здорового и сильного таланта. В нём масса энергии, желания самоусовершенствования; техника его отлична, но он не останавливается и всё развивает её. Я подчеркиваю определение таланта Кустодиева, как именно здорового; его привлекает к себе истинная красота, не манерничанье, не условности, коими так увлечены многие из его товарищей. Я пророком не буду, но предскажу Кустодиеву будущность широкую — и в том, поверьте, не ошибусь».
В сентябре 1900 года вместе с двумя студентами Академии художеств Кустодиев едет на Волгу собирать материал для конкурсной картины. В Кинешме молодые художники сошли с парохода, сели в телегу и поехали лесом в заволжскую сторону. Извозчик привёз их в большое село Семеновское-Лапотное, посреди которого на широкой площади гудел шумный базар: торговые ряды с грибами, ягодами, яблоками, соленьями, рогожами, кадками… И посреди них движется яркая, пестрая толпа: крестьяне в красных кафтанах, молодицы в цветастых сарафанах и ярких полушалках, купчихи в модных сапожках… Художники были поражены увиденным. Особенно Борис Кустодиев. Ему стало ясно: тема для конкурсной картины найдена — «Базар в деревне»!
Он поселился на окраине села.
Тогда Кустодиев еще не ведал, что судьба уготовила ему подарок не менее ценный — здесь, в соседнем поместье, он встретит 19-летнюю красавицу Юлию Евстафьевну Прошинскую, которая станет его женой и преданным другом.
Конкурсная картина была написана и удостоена золотой медали. Кустодиева послали на два года в Европу. Но он не пропутешествовал и пяти месяцев. Писал друзьям из-за границы: «Меня не прельщают Париж, Мадрид, Севилья, меня тянет в Семеновское-Лапотное».
Рядом с любимым селом, на краю небольшой подлесной деревушки Маурино вскоре поднимется новый дом. Хозяин, любивший всё русское, построил его так, что по затейливой архитектуре он напоминал старинный терем. Так его и прозвали — «Терем». Он и стал мастерской Бориса Кустодиева.
С наступлением весны художник с женой приезжали в деревню. До глубокой осени писал Борис Кустодиев портреты, сцены из народной жизни, пейзажи…
В 1906—1908 годах впервые закружились кустодиевские хороводы, зашумели красочные ярмарки. Вспомним картины Бориса Кустодиева «Базар в русской деревне», «Ярмарка» (1906), «Ярмарка» (1908), «Праздник в деревне» (1907), «Гулянье» (1909), «Провинция» (1910)…
Бориса Кустодиева, по предложению И.Е. Репина и других профессоров Академии художеств, избирают академиком.
К 1910 году он становится всемирно известным художником. Его картины появляются на выставках в Париже и Берлине. Ему присуждаются золотые награды. А он говорит: «Вот и эта медаль (международной выставки в Мюнхене) – я очень рад, что она на меня не повлияла». И читает книги о старинных иконах, часто рассматривает их. Особенно Кустодиев ценил иконы новгородских мастеров. Говорил сыну: «А ведь это они изображали мужичков, которых видели рядом с собой, удивительно просто, жизненно и в необычайно сильной живописной манере. Чудо, как хорошо! Далеко иностранцам до наших шедевров в смысле простоты и выразительности изображения. У наших — величие образа и композиции, а у итальянцев — манерность и накрученность».
Мировую знаменитость ищут сиятельные заказчики, а он сбегает от них в свой «Терем». Там, и только там, он по-настоящему счастлив... Родились сын Кира и дочка Ира. Иру он носит в грибной корзинке в лес, а сыну рассказывает о лесных травах и медленно плывущих по небу облаках.
Живопись Кустодиева делалась всё более красочной, приближаясь к народному искусству. На хорошее дело, как известно, всегда много ревнивцев. Мало кому столько доставалось от художественной критики и коллег-живописцев, сколько ему. Футуристы ругали мастера за то, что он никак не может порвать со своим учителем И.Е. Репиным и все «оглядывается на передвижников». Корифеи «мира искусства» едва допускали Кустодиева к себе. Художественные критики больших газет называли его искусство «лубочным».
Кустодиев довольно спокойно относился к подобным выпадам в свой адрес и работал, невзирая не хулу и брань.
Энергия и жизнелюбие его были поразительны. С 1916 года, прикованный в результате тяжелого заболевания позвоночника к креслу-каталке, он, несмотря на частые мучительные боли, бывал на премьерах в театрах и даже совершал дальние поездки по России.
Его не сломило и то, что в двадцатых годах на него навесили ярлык «певец купцов» и о нём просто «забыли». Как, впрочем, «забыли» Нестерова, Васнецова и других мастеров русской живописи.
Картины Кустодиева не спешили показывать на очередных выставках.
Очевидно, Кустодиев не попал в число художников «от импрессионизма до кубизма включительно».
Впрочем, он, как и прежде, остался верен себе.
В 1920 году Борис Михайлович создал серию ярких, озорных, под лубок, акварелей «Русские типы». Его литографские иллюстрации в сборнике «Шесть стихотворений Некрасова» (1922), рисунки к повестям Николая Лескова «Штопальщик» (1922) и «Леди Макбет Мценского уезда» (1923), полные жизни и глубокой правды, стали гордостью отечественной графики.
«Говорят, русский быт умер, что он «убит» революцией, — говорил Кустодиев. — Это чепуха! Быта не убить, быт — это человек».
Он писал сокровенное: писал Русь, которая дорога ему. Трудился по двенадцать часов в сутки. Одна за другой появляются его картины: «Христосование» (1916), «Вербный торг у Спасских ворот» (1917), «Купчиха за чаем» (1918), «Масленица» (1919), «Извозчик в трактире» (1920), «Половой» (1920)…
За год до смерти Кустодиев закончит работу над картиной «Русская Венера» (1925—1926), ставшей как бы завершающим аккордом в его искусстве. Само название откровенно соотносит эту вещь с великими творениями мировой классики.
Молодая здоровая крестьянка моется по-русски, с березовым веником в деревенской бане. Веселое, курносое, смеющееся лицо без тени жеманства устремляется на зрителя. Естественная простонародная красота будто подает вызов образцам классики, утверждая, что истинная красота всегда связана с красотой народной.
Последним произведением художника был этюд триптиха «Радость труда и отдыха».
Кто-то верно подметил: это был человек, мелькнувший, как метеор, и оставивший огромный след в русской живописи.

Наталия и Лев АНИСОВЫ

Комментарии:

Авторизуйтесь, чтобы оставить комментарий


Комментариев пока нет

Статьи по теме: