Войти на сайт

Авторизуйтесь через любой из сервисов, чтобы оставить комментарий

     

ads

Поиск по публикациям

последние комментарии

Мир имени твоему

  Павел Никонов, народный художник России, действительный член Российской академии художеств, лауреат Государственной премии страны — один из самых ярких представителей «сурового стиля». Нового направления в живописи, по определению отечественных искусствоведов-историков. Его этапное полотно «Геологи» — ныне собственность Государственной Третьяковской галереи — оказалось в эпицентре разгромной кампании, развязанной Хрущёвым после посещения им юбилейной выставки Московской организации Союза художников в Манеже. Именно там картина была впервые представлена, сыграв заметную роль в процессе обновления советского изобразительного искусства 50—60-х годов

    А впереди Павла Фёдоровича ждал тернистый путь поисков, находок, но более частых непониманий со стороны критиков и коллег. Преподавал в Суриковском художественном институте, ездил в многочисленные экспедиции и командировки как рабочий, геолог, деревенский косарь. Люди, работавшие с ним рядом, становились героями его произведений. Вместе с супругой, художником-реставратором, они вырастили чудесных ребят – Викторию и Андрея. Сын стал профессором, доктором медицинских наук, заведующим отделения акушерства и гинекологии Мединститута им. В.Ф. Снегирева. Дочь пошла по пути отца. Занялась живописью, но затем избрала сценографию. Участник персональных и групповых выставок, в том числе и зарубежных. В 23 года – уже член Союза художников России. Как художник-постановщик успела поставить два спектакля в Московском драматическом театре им. Н.В.Гоголя.
  Она многое успела... Но недавно её не стало.
  Сегодняшняя наша встреча-беседа с её отцом о ней. Юной и рано оборвавшейся судьбе Вики.
  — Паша, дорогой, мы беседуем в выставочном зале старинного особняка редакции журнала «Наше наследие», любезно предоставившей свои стены под экспозицию работ твоей дочери и одновременно выпустившей её прекрасно изданную монографию. Когда ты впервые понял, что девочка родилась художником?
  — Не поверишь, в 3 года. Собственно говоря, все дети рисуют. Но по тому, как она композиционно заполняла бумажную поверхность цветными пятнами акварели, я ощутил в ней врождённое чувство листа.
  — Для тебя плоскость листа определяет способность будущего художника?
  — Несомненно! В организации бумаги, картона, холста есть та условность, через которую человек с карандашом или кистью в руках вступает в разговор с окружающим его жизненным пространством.
  — Но существуют и другие способы не пропустить в ребёнке талант?
  — Возможно. Говорю только то, что сам пережил. Например, мой сын. Ему в его «зрелом» 3-летнем возрасте плоскость листа не подчинялась. Фигуры он рисовал где-то сбоку, не по центру. «Нет, художником тебе не стать!»— подумал я в ту минуту.
  — А ныне, с позиции сегодняшнего дня, мог бы ты сказать: «Уже тогда было очевидно, что вместо карандаша Андрей «вооружится скальпелем»?
  — Не считай меня домашним Нострадамусом. Кто мог предвидеть, что мальчику не было ещё и десяти, как он предстал перед объективом кинокамеры, снявшись в главных ролях в двух полнометражных художественных фильмах.
  — Андрей, как я понимаю, самостоятельно, без родительской подсказки ступил на медицинскую тропу. Но ведь без соответствующих семейных традиций в медвуз попасть было непросто…
  — Поступил он сам, хотя я и подключил «тяжёлую артиллерию». Узнав о его непреодолимом желании произнести клятву Гиппократа, естественно, постарался помочь — как положительный глава семьи. Позвал своих друзей — скульптора Эрнста Неизвестного и художника Игоря Обросова, чтобы совместно «обработать» ректора мединститута. Еле выползли из кафе, заручившись его поддержкой. А придя в соответствующем состоянии домой, узнал, что юноша уже поступил в медицинский институт.
  Только в другой.
  — Без вашей допинговой помощи?!
  — Совесть моя перед отечественной наукой чиста. В медицину «по блату» сын не вошёл и с честью произнёс моральный кодекс поведения врача, который он ни разу не нарушил, начиная с поступления в вуз.
  — Твои дети в первую очередь тебе всегда доказывали свою самостоятельность и независимость. Но громкое твоё имя всё же влияло на их судьбы?
  — Несомненно. Это мешало им, особенно Виктории. Что бы она ни предпринимала, за спиной почти всегда слышала: «Да это всё папа ей сделал!» Поступала в художественный лицей – рука папы! В Суриковку? Конечно, отец помог! Столь рано «проникла» в Союз художников – ну разве не Никонов-старший вмешался в это?
  — А двухмесячная командировка её в Париж? Это всё ты устроил!
  — Живопись? Понятно, что до холстов Вики дотрагивался я. Это буквально висело в воздухе.
  — Думаю, со всеми династиями происходит подобное. Ничего нового под луной человеческие отношения не изобрели.
  А как Виктория на всё это реагировала?
  — Чрезвычайно болезненно. Ежечасно, ежесекундно демонстрировала свободу от меня, моей манеры письма, стиля, моего пластического мышления.
  — Получается, что ты не принимал участия в её становлении как художника?
  — Ценность формирования личности, тем более такой, как деятель искусства, состоит в индивидуальности. И независимости от кого-либо. Виктория избрала свой философский путь в трактовке живописных и графических произведений.
   — Она была требовательна к себе?
  — До патологии! Трудно даже представить, какую перегрузку несли её холсты в несколько слоёв, уничтожая практически уже законченные композиции, настолько Вику не удовлетворял полученный результат.
  Она стремилась к совершенству. Постоянно, как ей казалось, ускользающему и неуловимому.
  — У неё было много черновиков, «кухни» поисков?
  — Несметное количество почеркушек, эскизов, которые никто не видел, в том числе и я.
  — В этом Виктория схожа с Владимиром Набоковым, скрывавшим свои черновые записи от дотошных исследователей: читатель должен знать один единственный вариант, итог писательского поиска. А об особо строптивых критиках отзывался нелицеприятно: «От таких энергичных удачников всегда несёт потом».
  — По-набоковски беспощадно.
  Вика всегда готовилась к встрече со мной. У нас были отдельные мастерские. Мой приход мобилизовал её на дополнительную требовательность в самооценке. Я был осторожен в словах, потому что неточность формулировки могла привести к молниеносному уничтожению холста или рисунка.
  — Фанатичная требовательность!
  — Однажды, вернувшись из Третьяковки, она подошла к моим «Геологам» и тихо произнесла: «Пап, а картину надо было бы переписать»!
  — Папе-мэтру бросается перчатка?
  — Ну, во-первых, я всегда за правдивые отношения между людьми. А во-вторых, в тот момент и сам созрел к этой мысли. В Ленинграде на «Выставке девяти» у моего полотна долго стоял знаменитый театральный художник Акимов. Он, перехватив мой вопросительный взгляд и указав пальцем на середину холста, промолвил: «Живописная наполненность здесь, батенька, пуста. Живописи как таковой нету!»
  Это было точно и профессионально по оценке! За что благодарен и ему, и дочери своей. Их позиции совпали.
  — Вика бывала за границей?
  — Как уже говорили о поездке во Францию, к сожалению, её единственной зарубежной командировке. Лувр, Орсэ – эти музеи буквально изменили дочь. Особенно часто слышал от неё о Камиле Коро, его серебристо-серой гамме письма, богатстве красочных валёров и мягкости воздушных перспектив, обволакивавших изображенные им ландшафты. Она по-новому оценила живописный мазок и силу его воздействия на эмоциональность зрительского восприятия.
  — Вика прислушивалась к мнению зрителя?
  — О, нет, она улавливала только удары своего сердца. Внутренне – уверен! – надеялась, что ритм её откровения будет услышан, понят и правильно расшифрован.
  — А какой Виктория была мамой?
  — Жизнь бытовая, повседневная, трудно вписывалась в график её творчества. Малышку в основном растили и воспитывали мы с женой.
  — Не расскажешь о своей супруге Виктории Александровне?
  — В семье нашей три Виктории: жена, дочь и внучка.
  — Фамильная традиция эстафетности прекрасного имени? Виктория – победа!
  — Пожалуй, да. Только никакой победности. Все они милые, добрые, земные мои женщины.
  Виктория Александровна – дочь известного питерского актёра Мгеброва. Широкому зрителю он знаком по выразительной роли Пимена в фильме Эйзенштейна «Иван Грозный». Александр Авелиевич настойчиво приобщал меня к богатейшим пластам культуры. У него был широкий круг общения. Блок и Менделеева передали его первенцу детские вещи своего маленького сынишки, рано скончавшегося после тяжёлой болезни. В доме Мгеброва бывали Есенин, Маяковский, Мейерхольд, неповторимо загадочный художник Филонов.
  Помню, как Николай Черкасов по-приятельски попросил мою жену починить разорвавшийся у него на съёмках ботинок.
  Мгебров познакомил меня и с Николаем Павловичем Акимовым, о котором я уже упоминал, ставшим в то время уже главным режиссёром Ленинградского театра комедии.
  — А почему твоя дочь выбрала в Суриковском институте театральное отделение? Не под влиянием ли своего дедушки?
  — Этот факультет, по её мнению, давал больше свободы в творчестве. А чувство свободы особенно обострено в студенческое годы. Тем более отделение это возглавлял опытнейший сценограф Михаил Михайлович Курилко, никогда не придерживавшийся педагогического лозунга «Как надо и как не надо работать». Никакой давиловки со стороны профессора не было никогда.
  Театр Вика полюбила рано. В начале 2000 года как сценограф выступила в постановках театра им. Гоголя «Чужой ребёнок» Василия Шкваркина и «Зверь-Машка» Юрия Мирошниченко, идущие по сей день на столичной сцене. Написала эскизы декораций и разработала костюмы персонажей к неосуществлённому спектаклю Юрия Полякова «Парижская любовь Кости Гуманкова».
  — А какая тема её дипломной работы?
  — Постановочные эскизы к опере Мусоргского «Борис Годунов» и к балету Стравинского «Петрушка».
  Понится, в Большом театре отмечали 180-летие со дня рождения великого русского живописца Александра Иванова. Нас с дочерью поразил тогда затянувшийся антракт. Связано это было не с автомобильными пробками, как теперь, а с техническими сложностями установки громоздких декораций. «И почему бы оформление оперного действа, — сказала Вика, — не решать локально, уйдя как можно глубже в условность и образность?»
  Этого она и пыталась достичь в дипломной трактовке «Годунова», во всех своих сценографических проектах.
  Но многие замыслы ей так и не удалось реализовать...
  — Знаю, что она мечтала увидеть Испанию…
  — И «повидаться» с Эль Греко. Была готова виза, да жизнь распорядилась иначе...
  — Но Париж на неё произвёл неизгладимое впечатление?
  — Уже задним числом, разбирая архивы Вики, раскрывал папки, листал путевые альбомы — и понял, с каким запасом впечатлений она вернулась на Родину. Её пленила поразительная душевность пленэров импрессионистов. Этюды Виктории сумрачных набережных Сены, городских мостов, массивной монументальности собора Парижской богоматери были написаны акварелью темпераментно и смело — без оглядки на эту коварную технику, в любой момент готовую подставить художнику подножку.
  — Это были очень личностные её произведения?
  — Нам с женой стоило больших усилий уговорить Вику показать эти работы на одной из своих персональных выставок. В небольшом объёме она под нашим нажимом всё же их представила перед широкой аудиторией.
  — В монографии Виктории Николаевны — альбоме, блестяще исполненном макетно и полиграфически, один из авторов книги искусствовед Елена Мурина пишет:
  «Поразительна спаянность её личности и смысла её творчества.
  Когда-то станковая картина возникла как «окно в мир». За многие века каким только метаморфозам не подвергалась эта пространственная метафора, заложенная в понятие «картина», вплоть до полного забвения её ёмкой содержательности. И вот Вика в своих «картинах-окнах» вернулась к исходной модели станковой живописи. Она безраздельно покорилась своему одинокому диалогу с миром через окно, которое одновременно и открывает этот мир, и изолирует от него. Любовно и трепетно она наращивает живописную плоскость переднего плана, за которой едва прочитывается «заоконный» город, влекущий и таинственный в своей почти абстрактной недосказанности. Если в более ранних «Окнах» она пыталась «проявить» образ города в силовой архитектонике композиций, организующих светлое пространство полотна, то в последних сумрачная живопись, как настой старого вина, поглощает конструктивное начало. Эти «окна» скорее знаменуют трагическую зону отчуждения, в которой томилась эта нежная, ранимая душа. Но они несут в себе не только память о сокровенной тайне её личности, но и о силе творческой воли к реализации своего послания чисто живописными средствами.
  Так и хочется сказать: последний живописец...»
  — Я благодарен серьёзным критикам, давшим добрую оценку созданному моей дочерью в живописи, графике, сценографии. Вспоминаю хорошие слова, сказанные о ней, но не вошедшие в альбом, моих друзей-художников — Обросова, Вуколова, Нестеровой, Назаренко и многих других, — которые с Викой встречались и сердечно к ней относились.
  Она была крайне строга к творческим контактам с коллегами по профессии. Не могу похвастать, что был частым и желанным гостем в её мастерской.
  — Так что основными встречами с Викой для большинства из нас были – и обязательно останутся! – её вернисажи. Лучшее знакомство с художником, конечно, через работы. А наш с тобой разговор, Павел, — реанимационная попытка воскресить её образ как живого человека.
  — Ты ставишь точку нашего затянувшегося диалога, а мне хочется вспоминать и вспоминать так давно или так недавно прошедшие дни.
  — Хорошо, задам тебе естественный, но хронологически почему-то пропущенный вопрос: неужели ты всё же не вмешивался в творческую поступь дочери? Не давал никаких направлений с позиции зрелого мастера, не оказывал никакого влияния на подростковую душу?
  — Ну, разве что детство вспомню своей девчушки, когда Вика ещё подчинялась моему мягкому отцовскому диктату. Я её рано вывез в деревню, чтобы окунулась в истинно неповторимую красоту русской природы. Писала она этюды светлые, чудесные, вдохновлявшие меня на многие мои работы. Я даже устроил выставку акварелей Вики в совей мастерской, чтобы она увидела себя со стороны. Для художника любого возраста экспонирование на стенке – большой проверочный экзамен.
  Но не всё так было гладко, как казалось со стороны. Она убегала с местной детворой играть в прятки, кататься на велосипеде. А профессия художника заставляет ребёнка быть старше своего возраста и почти по-взрослому относиться к ежедневному труду рисования. Но Вике тема деревни, цветов, деревьев и полей была не близка. Она родилась законченной урбанисткой. Я в ту пору этого до конца не осознавал. И даже однажды прибегнул к радикальному методу, вырвав из-под забора куст крапивы, чтобы доказать свободолюбивой девчушке неповторимость пропущенного ею вечернего заката над задумчивыми лугами, по которым бредут усталые труженики.
  — Творческое насилие в твоём исполнении, Паша, тем более по адресу дочери, с тобой никак не вяжется…
  — Да его и не было. Мы много разъезжали вместе. Особенно когда она повзрослела. Были на Кавказе, в Сибири, на Саянах, на Алтае, где, кстати, и родились мои «Геологи».
  Много работали. Это незабываемо!
  — Одной из главных тем в живописных произведениях Вики стал город. Город, который она воспринимала и видела через «амбразуру» своего окна.
  — Да, окно. Городское окно её мастерской. Через него она смотрела на мир. Когда приезжала на дачу, то через день-два испытывала душевный дискомфорт. Тишина деревенских улочек утомляла! Это была не её среда пребывания, она стремилась обратно, в неспокойность московского нервного мегаполиса...
  — ...где обретала вновь пространство замкнутого одиночества.
  — Что ты и процитировал из только что вышедшей книги. Сегодняшние воспоминания о Виктории можно было бы завершить стихотворением ещё одного известного искусствоведа Дмитрия Сарабьянова, посвящённым ей. Прочту фрагмент:
   «Ты вникла в мысль молчанья
   вещества,
   Из коего составлен мир земной.
   И, учредив запреты на слова,
   Не разгласила тайны ни одной.
   
   Покуда время жить не истекло,
   Хотя и оставалось мало,
   Смотрела ты сквозь чистое стекло
   В окно.
   Оно тебя околдовало.»
  — Строки датированы мартом этого года...
  — Да, столько её нет с нами.
  — Но осталась внучка. И ей уже..
  — ...19 лет. Она студентка ГИТИСа. И тоже отделения сценографии. Как мама.
  — Так что жизнь продолжается, и о будущем всё-таки можно думать с оптимизмом.
  — Мы с женой в это верим, в оптимизм будущего.
  — А о Виктории Александровне ты не договорил.
  — Опытный художник-прикладник. Альфрейщик. Участвовала в спасении нескольких важных архитектурных ансамблей Северной столицы, в послевоенной реставрации Зимнего и Екатерининского дворцов. Познакомились мы с ней на ВДНХ, где многие из нас, художников, подрабатывали в не слишком сытые послестуденческие годы...
  — И всё же, Паша, что ты можешь сказать об одном из главных событий в твоей до предела заполненной жизни?
  — Событий не счесть, как и у каждого смертного, нанёсшего визит на эту землю с миссией жизни. Тебе не уложиться в многостраничную запись мною пережитого. Но я-то знаю, что вопрос твой сейчас несколько дежурный: «А как прошла встреча с Никитой Сергеевичем в тот злополучный юбилей 30-летия МОСХа в Центральном выставочном зале страны?»
  — Паша, а как прошла встреча с Никитой Сергеевичем Хрущёвым в тот злополучный юбилей 30-летия МОСХа в Манеже – Центральном выставочном зале всего Советского Союза?
  — Отвечаю, возможно, несколько неожиданно для тебя. Хрущёв мне понравился. Своей предельной искренностью, которую многие воспринимали как глупость. От природы это был человек умный, но очень далёкий от культуры, хотя к ней и тянувшийся. Он умел слушать, принимать позицию другой стороны. Был неуравновешен, по-простецки груб, но отходчив и незлобив. Все недостатки недообразованности крайне мешали ему, по-настоящему очень талантливому руководителю, руководить страной.
  На выставку в Манеж он пришёл в благодушном настроении. Обернулось же всё громогласным скандалом. Скандал был необходим некоторым законсервировавшимся на высоких постах первым лицам Союза художников.
  — Своё неприятие нового прогрессивного поколения художников эти люди нашёптывали в ушко Первого секретаря ЦК КПСС, внушая ему, что в искусстве он разбирается и может оным так же успешно управлять , как сельским хозяйством и тяжёлой промышленностью.
  — Зла на него никогда не держал.
  — С тобой я заочно познакомился давно, через популярную в своё время цветную вкладку в журнале «Огонёк». И поныне храню репродукцию твоего диплома «Октябрь». Но как с годами менялось и углублялось твоё отношение к живописи! Уже в «Геологах» ты другой, не говоря о дне сегодняшнем…
  — Спасибо! А Хрущёв, как и все мы, советские трудящиеся, был жертвой сложившегося строя. Да и Эрнст Неизвестный, которому больше всего тогда досталось от него, простил Никиту Сергеевича за содеянное. Тем более Хрущёв принёс извинения за свои «неосторожные», далеко не литературные высказывания, а семья лидера государства и коммунистической партии после его кончины обратилась к скульптору с просьбой исполнить посмертный памятник на Новодевичьем кладбище.
  — В отличие от тебя, Паша, у Эрнста была печальная предыстория отношений с официозом. Однажды для меня и моего товарища – восторженных мальчишек-первокурсников художественного вуза — он любезно открыл двери своей мастерской, расположенной в полуподвале у метро «Аэропорт» на улице Черняховского. Неизвестный показал нам конкурсный проект, совместную работу с Фивейским, — «Сталинградский мемориал». Но громогласный Вучетич двух талантливых ваятелей стёр в порошок не без поддержки Никиты Сергеевича и выиграл конкурс. Был осуществлён его замысел, который всем нам знаком. Огромная фигура женщины с мечом, пронзающим синеву неба. Родина-мать венчает сложный скульптурно-архитектурный комплекс мемориала. Впечатляюще, но в общем-то традиционно. У молодых же авторов решение идеи памяти в прямом смысле слова было прямо противоположным и уходило в землю. Пришедшие поклониться праху погибших спускались по ступеням вниз. Своеобразная пирамида Хеопса наизнанку — пустотелая и сужающаяся до финальной, нижней ступени. А подняв глаза вверх из «колодца» пирамиды, посетители словно приобщались к тысячам оборванных жизней, кровью которых пропиталось всё окружающее пространство. Зритель был в «земле».
  И хотя Эрнст показывал нам идею мемориала в макете, это производило впечатление даже в малом масштабе... Но тому не суждено было состояться!
  А встреча наша прошла за год до шумных событий в залах Манежа…
  — Но наметившуюся оттепель в нашей стране уже трудно было загнать назад, в квартирные берлоги кухонных посиделок.
  Общество действительно пробуждалось!
  — Паша, как бы ты закончил наш разговор, состоявшийся по такому печальному поводу?
  — Прямо или косвенно я никогда себя как художник никому не навязывал. Начиная с самого святого для меня — имени дочери. Потому что Виктория – это Личность!
  — Но в мастерской, которую ты вёл в институте имени Сурикова, тебя часто попрекали тем, что твои студенты тебе стилистически подражают. Работают «под тебя»…
  — На подобные упрёки убеждённо отвечаю: у ребят болезнь возраста. Проходящая. Я стою пред ними, работаю, показываю свои рисунки, чем, по понятным причинам, влияю на них. Но они подрастут и поймут, что искать следует только свои пути-дороги.
  — Пусть даже скромные тропинки, но свои!
  — В их становлении, помимо глубоких знаний по анатомии, перспективе, основная цель – поиск собственной индивидуальности. К счастью, многие из них этого достигают.
  — Хорошо, твоя стилистика улетучится из них. Дай Бог, они найдут себя. Умный педагог всегда будет с ними, в их сознании.
  Вот что действительно ценно. Береги себя!
  Мы все тебя очень любим!

Леонид КОЗЛОВ

Только зарегистрированные пользователи могут оставлять комментарии. Войдите на сайт через форму слева вверху.

Free Joomla! templates by AgeThemes