последние комментарии

trustlink1

ШАПКА ПО КРУГУ:

Владимир ЛичутинСбор средств на издание «Собрание сочинений в 12 томах» В. Личутина

Все поклонники творчества Владимира Личутина, меценаты и благотворители могут включиться в русский проект.

Реквизиты счёта

Получатель ЛИЧУТИН ВЛАДИМИР ВЛАДИМИРОВИЧ

Cчёт получателя 40817810038186218447, Московский банк Сбербанка Росии г. Москва, ИНН 7707083893, БИК 044525225,

Кс 30101810400000000225, КПБ 38903801645. Адрес подразделения Банка г. Москва, ул. Лукинская, 1. Дополнительный офис 9038/01645.

 

 

Переделкинский отшельник

Год назад не стало Олега Михайлова 

К Олегу Михайлову не применимы высокопарные — возвеличивающие и холодные — определения, которыми принято отмечать выдающегося человека в официальных некрологах. Он терпеть не мог фальшивых, ходульных, искусственных слов. Хотелось бы оберечь его от них и после трагической гибели. Славы его — блистательного критика, первопроходца в изучении литературы русского зарубежья, вернувшего отечественной культуре десятки забытых имён, талантливого автора исторических романов и исповедальной прозы — никому не отнять. Но прежде всего Олег Николаевич вспоминается как обаятельный, яркий, по-старомодному интеллигентный человек, со всеми достоинствами и слабостями русского характера — очень живой и тёплый.

Как трудно принять, что в телефонной трубке никогда уже больше не прозвучит это характерное, чуть театральное «алёу» с повышающейся интонацией. Следом чуть жалобно, с носовым полувсхлипом-полувздохом: «Ну, вот, деточка моя дорогая…» — как будто продолжая начатый разговор или подытоживая что-то. Хотя, конечно же, это «ну, вот» значило, скорее, удовлетворённое обретение очередного слушателя в его беспросветном переделкинском одиночестве. Без предисловий втягивал в описание деталей своей житейской драмы или с горячностью излагал собственный план политического переустройства России. В ответной реакции особо не нуждался. Практически никогда не интересовался, не занята ли, есть ли время на долгие телефонные разговоры. В его изоляторе время шло в ином, непомерно растянутом измерении. День начинался много позже полудня. К вечеру доставались бутылочки заветного «сухАго» — чтобы легче переносить окружающую пустоту и скорее склонить день к ночи. Ночь, впрочем, была невыносимей всего, в многолетней пытке бессонницей. Всё чаще его монологи повторялись почти дословно. Ровно в тех же словах и с теми же интонациями произносил он их и другим своим абонентам. Делился мыслями, которые терзали изо дня в день. В его отшельничестве стиралась грань между думами и словами изречёнными — не замечал, что повторяется. Каюсь, ощущение отнятого времени вызывало порой досаду. Зажимала трубку ухом, высвобождая руки, занималась рутинными домашними делами, поддакивала машинально. Иногда роль слушателя играл муж — «Сашенька мой дорогой».
Не обольщаюсь, «деточек дорогих», конфидентов у него было немало. Зачастую он просто вводил в оторопь своей откровенностью. Так же безоглядно раскрепощён был и в своей полумемуарной прозе, делясь с читателем тем, что обычно тщательно скрывается от посторонних. Он наделял главного героя своими качествами, лишь чуть изменяя собственное имя: «Алексей Николаевич легко сходился с людьми, владел даром общения, умел нравиться, обаять и оттого был преувеличенно жизнерадостен, чересчур охотно откликался на каждую шутку <…> и так темпераментно предавался бытовым утехам, словно желал в чём-то обмануть себя» («Пляска на помойке»). Неискушённые принимали лёгкость, с какой он выворачивал себя наизнанку, за знак особого доверия, гордились избранничеством. Он умел создать впечатление, что ты — единственный, кто всё о нём понимает, кому он способен открыть свою подноготную. А потом мог тихонько спросить (о ком-то из тех, что гордились посвящённостью в его интимную жизнь): «Что это за тётя? Она говорит, что мы с ней знакомы. Но я её не знаю!» Кто-то из таких обольщённых его открытостью простодушно уверял потом, что они «тесно дружили». Другой, незадолго до трагического конца единожды проговоривший с писателем несколько часов кряду, поверил в декларируемое им нежелание жить и транслировал эту свою версию в Интернете. Друзья Олега, знавшие его ещё с университетских времён, утверждают, что он всегда был великолепным актёром. И, как всякий талантливый актёр, в момент произнесения слов бывал совершенно искренен. На самом деле трудно было найти другого такого гедониста, который бы так любил жизнь, все её чувственные радости, так ценил предметы комфорта и роскоши, так ласково, в мельчайших подробностях, описывал их в своих произведениях — особенно те, что составляли его быт, соприкасались с его телом.
«Я не люблю себя», — уверял он. Судил себя строго, по православным понятиям, но по ним же и прощал. Перед сном читал Евангелие. В Великий пост творил молитву Ефрема Сирина («Дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми. Дух же целомудрия, смиренномудрия, терпения и любви даруй ми, рабу Твоему…») Молился святому Вонифатию об избавлении от пагубы пьянства.
«И гении сжигают мощь свою на алкоголе — символе бессилья» (Игорь Северянин). Пусть не гений — слишком оглушительное слово, но огромный талант — безусловно. Сжигал, но мощи оставалось ещё много. В свои восемьдесят он отлично выглядел. Накануне трагедии прошёл диспансеризацию — врачи удивлялись отменному состоянию его здоровья. Подтянутый, с выправкой бывшего суворовца и крепкой статью недавно ещё активного теннисиста, он никак не мог быть назван стариком, дедом. Хотя в прошлом году в Америке, куда больше десяти лет назад уехала его обожаемая дочь, у него родилась внучка. Лейла. Дочь, которой он посвятил одну из лучших своих книг «Литература русского Зарубежья», звала его к себе в Вашингтон. Насовсем. Олег с любовной гордостью пересказывал это всем. И добавлял с горячностью: «Ну, куда я поеду? А мои книги, архивы? Моя музыка? С кем я буду там говорить? С этим палестинцем?» (о зяте, которого никогда не видел).
Сектор литературы русского зарубежья, которым он долго руководил в ИМЛИ, без него осиротел. До сих пор не в силах поверить в случившееся, перебираем в памяти его словечки, образную острую речь, жесты, привычки, щедрое угощение, тактичное отношение к нашим не всегда совершенным работам. Высшую его оценку — восклицание «Симфония!». Характерный жест — потрясание поднятыми вверх сжатыми кулаками. То, как распевал он по окончании наших заседаний под сводами института «Взвейтесь, соколы, орлами…», «Боже, царя храни…», «Артиллеристы, Сталин дал приказ…» — с равным упоением. Как долго мог наизусть читать любимого Иннокентия Анненского или своего друга-врага ядовитого мизантропа Сергея Чудакова. Как при случае, щеголяя прононсом, вставлял в свою речь французские или немецкие фразы. Языки, литература, история, военное дело, музыка, живопись — Михайлов был разносторонне образован и одарён, что при наличии отличной памяти, мгновенной реакции и редком остроумии делало его желанным участником любой беседы, любого застолья. «Он часто не знал, что скажет в ответ на серьёзную фразу, и говорил первое пришедшее на ум, и вдруг получалось само собой нечто удивлявшее других, но более всего его самого» («Пляска на помойке»).
У него был цепкий, проникающий, рентгеновский взгляд — настоящий «инженер человеческих душ»! А ещё исключительный врождённый вкус, абсолютный слух и безупречное чувство стиля — во всём. Как он чувствовал литературу! Как умел отличить в ней прозрачную родниковую воду от искусственной ядовитой фанты! Он обладал даром проникать в глубинную суть своих великих персонажей (генерала Ермолова, Суворова, Кутузова, Александра III, Державина, Бунина и др.), реконструировать прошлое, наполняя его звуками, тёплым дыханием, простыми и точными, единственно верными словами. Не только в художественных — и в литературоведческих его книгах всё живет и дышит. Олег Николаевич ненавидел претенциозное наукообразие, казуистику псевдонаучной лексики, раздраженно называя её «засушенным гербарием» и «собачьим языком». Был по-моцартовски беспечным и лёгким. Определяя близость собеседника себе по крови, тестировал на предпочтения в музыке. Сам обожал светлого Шуберта, французскую оперетту, джаз. Одним из любимых его джазовых певцов был американец Нат Кинг Коул. И если можно было бы сопроводить воспоминания об Олеге Николаевиче неким музыкальным саунд-треком, лучше всего подошёл бы для этого «The nature boy» Коула. Разве не о нём пел этот чернокожий щелкунчик с неправдоподобно огромным ртом? В этой песне говорилось о человеке с душой ребёнка, с грустными и мудрыми глазами, который много странствовал по свету, чтобы прийти в конце к выводу, что в жизни есть только одна главная вещь — любить и быть любимым в ответ.
В Олеге было много ребяческого. И он принимал это в себе, нисколько не пытаясь изжить, даже несколько рисуясь. «Когда мне было четыре года, мамочка говорила мне: «Олег, ты совершенно не умеешь отказывать, не умеешь говорить нет». Я и сейчас не умею». («Была у него ещЁ одна черта, доставшаяся в наследство от обезьяны, в родстве с которой он состоял согласно восточному гороскопу. У Алексея Николаевича существовало второе, внутреннее лицо, которое охотно застывало, принимая вид любой встречной хари. Так что, возвращаясь после фильма или спектакля, он долго ещЁ не мог выскочить из героя — негодяя или херувима. Не этим ли и питалась его страсть к игре, притворству, лукавству, в сочетании с полной беззаботностью и непрактичностью? Очевидно, его бесхарактерность или слабоволие нуждались в защитной обезьяньей маске». — «Пляска на помойке»).
Ему многие завидовали — жил как Руссо, не в душной многолюдной Москве, а на природе, в дачном писательском посёлке. Быт его был чётко организован бывшей женой. Сам был непрактичен и нехозяйственен. Упрямо не пользовался компьютером и мобильным телефоном, печатал свои произведения на старой электрической машинке. Еду ему готовили, одежду покупали, бельё стирали, если что-то ломалось в доме — чинили. По запросу отвозили на машине в Москву — на заседание в институт, в издательство или поликлинику. Только рядом не было родного человека. Одного-единственного нужного, необходимого. Той, о которой с таким болезненным раздражением и плохо скрываемой любовью писал он в своих последних романах. А она быть рядом не могла, не хотела.
Олег часто повторял с горькой усмешкой: «Счастье есть отсутствие несчастия». Должно быть, этот чужой афоризм примирял его с собственной жизнью, в которой ощутимого, оглушительного несчастия не было. Он всегда производил впечатление редкостного везунчика. В ИМЛИ вспоминали о нём его старые товарищи, с восторженной гордостью за друга свидетельствуя о его заслугах перед родной литературой, о тех штольнях его таланта и ярчайших открытиях, которые, по их мнению, позволяли говорить о том, что он прожил счастливую жизнь.
Русский поэт-эмигрант И.И. Тхоржевский — один из тех, чьё имя возвращено в нашу литературу благодаря Михайлову, написал как-то вольное подражание Гафизу: «Лёгкой жизни я просил у Бога, лёгкой смерти надо бы просить». В ночь на 9 мая 2013 года по невыясненным причинам деревянная дача Олега Михайлова в Переделкино сгорела дотла, вместе с самим писателем, его уникальной библиотекой и архивами. Каким пророческим оказался рисунок на обложке вышедшей за 13 лет до этого его книги «Пляска на помойке» — придавленные страшными стоптанными башмаками страницы рукописи, обожженные по краям!
Проходят недели, месяцы и вот уже год с того ужасного дня. Для лично знающих Олега никто не сможет заполнить эту образовавшуюся с его смертью зияющую пустоту. Читателю остаются его книги. Чудом уцелела рукопись монографии «Литературная жизнь русского Парижа», которую он закончил незадолго до гибели и передал в ИМЛИ. Фрагменты этой рукописи, которая готовится сейчас к печати, перед вами.

Елена Трубилова.

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Please publish modules in offcanvas position.

Free Joomla! templates by AgeThemes