последние комментарии

trustlink1

ШАПКА ПО КРУГУ:

Владимир ЛичутинСбор средств на издание «Собрание сочинений в 12 томах» В. Личутина

Все поклонники творчества Владимира Личутина, меценаты и благотворители могут включиться в русский проект.

Реквизиты счёта

Получатель ЛИЧУТИН ВЛАДИМИР ВЛАДИМИРОВИЧ

Cчёт получателя 40817810038186218447, Московский банк Сбербанка Росии г. Москва, ИНН 7707083893, БИК 044525225,

Кс 30101810400000000225, КПБ 38903801645. Адрес подразделения Банка г. Москва, ул. Лукинская, 1. Дополнительный офис 9038/01645.

 

 

«Злой и молодой и непослушный...»

Бориса Корнилова расстреляли в тридцать. В будущем году исполняется 80 лет со дня его гибели. По нынешним меркам и обстоятельствам, ему бы до 35 ходить в молодых поэтах. Конечно, он не успел раскрыться полностью. Хотя лучшие стихи — «Соловьиха», «Открытие лета», «Вечер», «Качка на Каспийском море» — свидетельство огромного дарования. Но что сказать о многочисленных стихах, написанных на «заданную тему», восславлявших борьбу с кулачеством?
«Семейный совет», «Убийца», «Сыновья своего отца» — натужные агитки, автор, похоже, не считал нужным работать над ними. Даже классово подкованные критики, которые должны были бы оценить пропагандистский эффект, отзывались о них уничтожающе: «торопливейшая и безграмотная мазня».
Нелёгкая задача — дать общую оценку столь разнородной поэзии. Массивный пласт дурных стихов нависает над ней, создаёт густую тень, мешая по достоинству оценить творчество одного из лучших поэтов 30-х годов. Наверное, поэтому оно до сих пор не достаточно глубоко исследовано и осмыслено.
Я зачитывался «Соловьихой» в юности. Но профессионально занявшись литературой 30-х, много лет не решался написать о Корнилове. Пока не нашёл ключевое слово, выговаривающее, на мой взгляд, суть его поэзии. Молодость. Не только возраст. Прежде всего — ощущение мира: «Я ошалел от гама, свиста / и песни, рвущейся к окну, — / рубаху тонкого батиста / сегодня я не застегну. / Весь в летнем, словно в паутинах, / туда, где ветер над рекой, — / я парусиновый ботинок / шнурую быстрою рукой, / туда, где зеленеет заросль, / где полводы срезает парус, / где две беды, / как полбеды, / где лето кинулось в сады».
«Открытие лета», 1934 год. Слово «молодость» не произнесено, но каждая деталь: поразительное телесное ощущение лёгкости, ветра, летнего кипения зелени и большой воды, динамика победительных слов — полногласно свидетельствуют о молодости.
А слова? Да их сколько угодно: молодость, молодой, молодая. Как пузырьки шампанского, они пронизывают стихи Корнилова. «Молодая моя голова» — 1927 год, раннее стихотворение, бесхитростно названное «В нашей волости». А это на пять лет позднее: «Молодому сердцу моему». Голос сына: «Только голос вечером услышал, / молодой, весёлый, золотой» (1935). И девушка поэта, понятно: «Хороша, молода, весела» (1933).
А вот коллективный портрет — «Поколение Октября» (1935): «Я речь о тех сегодня поведу, / кто молодостью славною украшен». Моментальный снимок. А вот ещё: «Я своему большому поколенью / большое предпочтенье отдаю. / Прекрасные, / тяжёлые ребята...»
Они и в работе ударники («Они на промыслах Биби-Эйбата, / и на пучине Каспия они»). Они и песни поют, разумеется, молодые: «Мы песню поём, / Молодую поём / Под алыми вымпелами».
Молодость для Корнилова — это смелость, веселье, свобода. Избыток сил человека и природы. Весна — конец весны, наступление лета:
Яхта шла, молодая, косая,
серебристая вся от света,
гнутым парусом срезая
тонкий слой голубого ветра.
Не хватало вёсел и лодок –
с вышек прыгали прямо в воду,
острой ласточкой пролетая
над зелёными островами,
и дрожала вода золотая,
вся исколотая прыгунами.
Настрой Бориса Корнилова совпал с настроем времени. Кумир эпохи Эдуард Багрицкий восклицал: «Нас водила молодость / В сабельный поход, / Нас бросала молодость / На кронштадтский лёд».
Да что поэзия! «Поколение Октября» сломало традиционное летоисчисление. По воле победителей его теперь вели с 1917 года — «начала мировой революции». Молодыми были время, страна, люди.
Но даже на этом фоне Борис Корнилов выделяется. В стихотворении «Молодой день» (1936) слово «молодой» с вариациями повторяется 8 раз! «Лёгкой осенью молодою / пахнет первое сентября», — начинает автор. И в упоении провозглашает: «Только есть / молодой, / огромный, / каждой осенью жаркий день».
«Молодые поэты» пишут стихи, а их сверстники освобождают землю от старых порядков: «Поглядите — / и там и тут, / на любовь и молодость право / отвоёвывая, идут».
Шествие охватывает земной шар: «За полками идут колонны, / перестраиваясь в каре, / и по улицам Барселоны, / и в Париже, / и в Бухаре».
Бумажная идея теоретиков — мировая революция — под пером поэта преображается в торжество молодости: «Чтобы наша одна шестая / стала целою,
Молодой».
Конечно, с точки зрения бдительных стражей идеологии, такая внеклассовая апология молодости выглядела наивной.И всё же товарищ Корнилов шёл в верном направлении.
Если бы... Если бы не одна особенность его стихов. И не только стихов — мировоззрения. В отличие от многих коллег по цеху, отрекавшихся от старины — косной, враждебной, — Корнилов не разрывал связи времён. Воспевая молодость, он не готов был рушить старину. Нет, не защищал её — время не то!.. Это перед самой войной отношение к русской истории переменилось. Власть уразумела: без поворота к патриотизму Гитлера не одолеть. Один за другим выходят фильмы «Александр Невский» (1938), «Суворов» (1940), «Кутузов» (1943), «Иван Грозный» (1944), а роман «красного графа» Алексея Толстого «Пётр Первый» в 1941 году получает Сталинскую премию.
Корнилов старался «соответствовать». В его антикулацких стихах оппозиция «молодость — старость» намечена. Но вяло, без хищного вдохновения, диктуемого эпохой. Повторю : кажется, он сам не слишком серьёзно относился к таким стихам, оттого образы и речи кулаков в них откровенно шаржированы. В стихотворении «Семейный совет» решение бороться с колхозом принимает «самый старый, как стерва, зол»: «И навеки пойдём противу — / бить под душу и под ребро — / не достанется коллективу / нажитое моё добро».
Ходульные строки не трогали. А значит, не распаляли нетерпимость к классовому врагу. Старая истина: в стихи надо вкладывать душу. Или не писать вовсе. Образчик ненависти дал тот же Багрицкий: «Трави его трактором. Песней бей. / Лопатой взнуздай, киркой проколи! / Он вздыбился над головою твоей – / Прими на рогатину и повали».
Как боец идеологического фронта (а литературу мобилизовали на борьбу с кулаком: призыв «Песней бей» — не случаен), Корнилов был нестоек. Впоследствии его самого объявят «кулацким последышем» (статья Льва Плоткина, опубликованная в «Ленинградской правде» 18 марта 1937 года — за день до ареста поэта). Он то и дело оглядывался на деревню, с которой его связывали бесчисленные живые связи — родовые, культурные.
Корнилов приехал в Ленинград в 1925 году из Семёнова, городка Нижегородской губернии. Казалось бы, новая жизнь должна была захватить его. Но до начала 30-х он почти ничего не писал о невской столице — так, разрозненные строки, где упоминается Ленинград. Зато первое же стихотворение, привлекшее к нему внимание знатоков и читателей, начинается с признания: «Усталость тихая, вечерняя / Зовёт из гула голосов / В Нижегородскую губернию / И в синь Семёновских лесов».
И ещё задушевнее и непоправимее, с точки зрения ревнителей нового пролетарского искусства: «Ты не уйдешь, моя сосновая, / Моя любимая страна! / Когда-нибудь, но буду снова я / Бросать на землю семена».
В следующем, 1926 году, Корнилов открывает стихотворение «Тройка» приговором былой жизни: «Жить по-старому Русь моя кончила, / Дней былых / По полям не ищи, / На степях отзвенел колокольчик / И отпел свои песни ямщик».
Автор клянётся «не жалеть» ушедшее: «Я не буду жалеть никогда... / Что на сердце разгул не шевелится, / Что не ухарь задорный с лица, / Что в степи раскрасавица девица / Не целует в санях молодца».
Поэт хочет убедить в своей приверженности новизне, но каждая строчка свидетельствует об обратном: «Ой ли, тройка, / Разгульная тройка, — / Свищет ветер, / Поёт и скулит, — / Пронеслась ты, лихая и бойкая, / Как былое, пропала в пыли, / Отоснилась былая красавица...»
Однако прошлое не желало «пропадать в пыли». В 1927 году написан «Лесной дом» об уходе из семёновских лесов: «Я пошёл вперёд, / не взглянув назад — / на соломой покрытые хаты. / А когда ушёл, / знать, попутал бес, — / ничего не вижу я, кроме, / что за лесом дол, / а за долом лес / и в лесу притаился домик».
Ещё драматичнее стихотворение «Чаепитие» (1930), также обращённое к деревне: «И тяжко подумать — бродивший по краю / поёмных лугов, перепутанных трав, / я всё-таки сердце и голос теряю, / любовь и дыханье твоё потеряв».
Говоря языком идеологии, это капитуляция. А на языке поэзии — обретение себя, своего голоса. Через боль. Через отчаяние. Через возвращение домой. И тогда поэту открывается «Деревня российская — облик России». Это сейчас, фактически потеряв деревню, мы взываем: «Поставьте памятник деревне». А тогда, в 30-м году, когда начал раскручиваться маховик коллективизации, заявить: деревня — «облик России» — было отчаянной смелостью. Уводившей Корнилова с накатанной дороги официальной литературы в «стан погибающих».
Взамен поэту открываются дали родной истории, её «Старина» ( так названо стихотворение 1927 года): «Полон, Золотая Орда, / Былины про Ваську Буслаева».
Открывается, а точнее, заново осмысляется в стихотворении «На Керженце» (1927) животворная связь с истоками: «И на каждой лесной версте, / У любого кержачьего скита / Русь, распятая на кресте, / На старинном, / на медном прибита».
Без глумления, с любовью сказано. Советский поэт так говорить не должен! В 1934-м — за три года до гибели — Корнилов написал стихотворение «Ёлка» (при жизни не опубликованное). Многоплановое произведение с иносказаниями и пророчествами. Оно начинается с описания осеннего леса:
Рябины пламенные грозди
и ветра голубого вой,
и небо в золотой коросте
над неприкрытой головой.
И ничего –
ни зла, ни грусти.
Я в мире тёмном и пустом,
лишь хрустнут под ногами грузди,
чуть-чуть прикрытые листом.
Вымороченная чащоба становится миром зла и гибели:
Здесь всё рассудку не знакомо,
здесь делай всё — хоть не дыши,
здесь ни завета,
ни закона,
ни заповеди,
ни души.
Когда в 1937 году поэта арестовали по обвинению в том, что он «занимается активной контрреволюционной деятельностью, является автором контрреволюционных произведений и распространяет их, ведёт антисоветскую агитацию», его стихи отдали на экспертизу. Её проводил литературовед Николай Лесючевский (впоследствии главный редактор издательства «Советский писатель»). Особое внимание он уделил стихотворению «Ёлка»: «В нём Корнилов, верный своему методу двурушнической маскировки в поэзии, даёт якобы описание природы, леса. Но маска здесь настолько прозрачна, что даже невооружённому глазу становится полностью ясна откровенная контрреволюционность стихотворения. Написанное с большим чувством, с большим темпераментом, оно является враждебным...» (www.proza.ru. Поэт Борис Корнилов. Расстрелян. Подозревался в ...). И далее ссылка на уже приведённые строки.
Может быть, эксперт ошибся, что часто бывало в подобных случаях: задача изобличить «врага» побуждала превратно толковать текст. Нет. Слишком красноречивы трагические строки: «...Ну, живи, / расти, не думая ночами / о гибели и о любви, / что где-то смерть, / кого-то гонят, / что слёзы льются в тишине...»
Какой уж тут лес! Это та самая жизнь, которую Корнилов пытался представить торжеством ликующей молодости. И он снова повторяет дорогое ему слово в финале стихотворения — но в каком контексте: «Уйду из этой жизни прошлой, / весёлой злобы не тая, — / и в землю втоптана подошвой — / как ёлка — молодость моя».
«...Злой и молодой и непослушный», — сказал о себе Борис Корнилов. Поэты такого склада часто ходят по краю гибели. И по краю бессмертия.
Александр КАЗИНЦЕВ

Please publish modules in offcanvas position.

Free Joomla! templates by AgeThemes