последние комментарии

trustlink1

ШАПКА ПО КРУГУ:

Владимир ЛичутинСбор средств на издание «Собрание сочинений в 12 томах» В. Личутина

Все поклонники творчества Владимира Личутина, меценаты и благотворители могут включиться в русский проект.

Реквизиты счёта

Получатель ЛИЧУТИН ВЛАДИМИР ВЛАДИМИРОВИЧ

Cчёт получателя 40817810038186218447, Московский банк Сбербанка Росии г. Москва, ИНН 7707083893, БИК 044525225,

Кс 30101810400000000225, КПБ 38903801645. Адрес подразделения Банка г. Москва, ул. Лукинская, 1. Дополнительный офис 9038/01645.

 

 

Заглавная игра поэта

В июне текущего года в издательстве «У Никитских ворот» вышел новый поэтический сборник Л.И. Чекалкина «Караван», вобравший в себя стихи прошлых лет и самого последнего времени. Книга во многом типична для автора и представляет пейзажную, любовную и философскую лирику. И из них, на наш взгляд, талант Леонида Ивановича наиболее сильно проявляется в первом жанре.
Не скажешь даже, что природа и герой близки между собой, нет, скорее всего, они – единое целое: «А я пою с природой в унисон, / Сливаюсь с нею каждой клеткой» («Догадка»). При этом удивительно, что поэт, всю жизнь проживший в городе, практически не воссоздает урбанистические картины. Нельзя также не заметить, что он сознательно абстрагируется от социальной проблематики: «Коллизии быта – опасны и – редко, когда – хороши» («В час расставанья»).

В Леониде Ивановиче в высшей степени развито умение «чувствовать чудо». Складывается впечатление, будто любое явление действительности, самое что ни на есть прозаическое, под его пером способно обернуться своей тончайшей лирической стороной. Весь его мир – не только духовный, но и пространственный – насквозь пропитан поэзией: «Утомлённая поздней строкою, / Чуть колышется клёна листва» («Вечер покоя»), «Иногда приносит ветер / Черновик живой строки» («Время ночи»), «Туман – медлительной строкой / Полночного июльского замеса» («Светлана»), «Слышен терпкий запах строчек при зажжении костра» («Ночь созерцания»), «Растерял свои краски закат, / Но – остался страницею неба» («Чувство свободы»); «Пела ночь, ей помогало море – / Волны задавали нужный ритм, / Музыку освоив на просторе, / Где живёт скопленье рифм» («Пела ночь»)…
То, что Чекалкин – созерцатель, поклонник и певец красоты – мысль не новая, и последнее издание еще раз подтверждает это наблюдение: «Я чувствую озноб от красоты начала» («Старая зима»), «Я легко вверяюсь стону / Восприятья красоты» («Восхождение»), «Будет миром править красота» («Рождество»), «Проявленье этой красоты / Не опишешь бренным словом» («Госпитальные ночи»)…
А следующие строки из стихотворения «В час расставанья», думается, можно воспринимать как поэтическое кредо автора: «Пишу без надрыва и маски. / Важней для меня не сюжет, / А блики, оттенки окраски / И – чуточку – собственно цвет». А гражданское и человеческое кредо выражено иначе: «Виноват я перед всеми, / Перед кем не виноват» («Поминки»).
Характерной чертой поэзии Чекалкина является то, что язык его стихов наполнен тропами и фигурами, и все они, как правило, органичны, естественным образом вплетаются в ткань лирического повествования. «Белых птиц караван» («Сочельник») – прекрасная метафора снежинок. «Луна блестит, как в кринке молоко» («В горах Кисловодска») – верно подмеченное сравнение. «А вместо строчек – прочерки в ночи. / А ночь – черна. И в ночи той грачи» («Воспоминание о Черной речке») – мастерски выстроенная звукопись.
Наблюдательность, образное мышление, умение лаконично и емко выразить завершенный образ проявляется и в стихотворении «Августовская гроза»:
Похожие на шляпку вбитого гвоздя,
Упали капли летнего дождя
В густую пыль просёлочной дороги.
Сначала – редко, а потом – всё чаще
На поле, озеро, на небольшую чащу
Дождя упали –
вертикально – строки.
Приметы ослепительного зноя
Растаяли, как облачко резное,
Оставив тучам власть на полчаса.
А местных птиц разрозненная стая
Летит, те струи строк пересекая,
И празднично звучат их голоса…
Сравнение, открывающее стихотворение («Похожие на шляпку вбитого гвоздя, / Упали капли летнего дождя»), уже в конце первой строфы преобразуются в метафору: «Дождя упали – вертикально – строки». С этой же метафорой в несколько измененном виде мы встречаемся в следующей строфе: «струи строк». Тут же проявляется ещё виртуозное владение аллитерацией: «А местных птиц разрозненная стая / Летит, те струи строк пересекая»: в двух строчках 5 раз воспроизводится звук «р», 6 раз – «с», 7 раз «т». Особое изящество мелодика обретает от того, что сочетание «ст» встречается дважды (местных, стая), и ещё дважды – сочетание «стр» (струи строк). Немаловажный нюанс: никакой искусственности, нарочитости при этом. Всё как бы само собой выдышалось в самой оптимальной лексической и звуковой организации.
В «Караване» продолжается развитие знакомых и по другим книгам образов: птицы, звёзды, облака, леса, метели, снега… Образ юности сопровождается поездом, летящим «вперёд и вперёд, / не зная сомнений», «перестуком вагонов на стыках», «ветром волглым», «ветром ревущим», «огнями внезапными», «площадью», «весенней порой, дымящимся вербным пушком» («Юность»). Подобранный лексикон представляет юность в характерной для неё динамике, состоянии поиска, озарения, лирической нежности, трудности и преград.
Образ весны выступает неоднородным, и это зависит не только от шалостей погоды, а от переменчивости проявлений предмета воздыхания: именно чувства, пробуждаемые любимой в лирическом герое, переносятся на весну: «Чтоб вспомнился образ, случайно увиденный мною – / Желанной, цветущей, поющей, коварной весною» («Образ памяти»).
Наибольшим семантическим многообразием отличается образ неба, выступающего олицетворением физической и духовной высоты: «Надо мною только небо – / Больше – никого» («Небо – высоко»). Оно же воспринимается как исключительно внутренняя, духовная категория, свойственная герою: «Не дано найти предела / Небу, скрытому во мне» («Вьюга»). Небо является пристанищем высоких дум: «А мысль стремится в небо высоко» («Послегрозье»), ибо «На небесном своде помыслы чисты» («Удачу жду»). Порой оно предстает живым существом, одновременно оберегающим мир и вынашивающим корыстный замысел: «А небо, сжившись с тишиной, / Сверкает звёздными огнями, / Оберегает хрупкий мир земной / И тщится властвовать над нами» («Ночь не страшна»), обладает исцеляющими способностями: «Где прозрачное небо светло / От печали бесплодной излечит» («Научала ночь»), оно исполнено музыки: «Мне жить на земле интересней, / Мелодию слыша небес» («Мелодия небес»). Небо также – средоточие света естественного и духовного: «Пока же литься свет с небес не устаёт» («Осень»), «Свет небес не отвергну» («Вербное воскресенье»); место, откуда нисходит божественное слово: «И с неба обрушится Слово» («Ожидание ночи»), ниспосылаются священные пророчества: «Небесами диктуются строки» («Угроза»). Оно дарует человеку возможность существования: «Жизнь, подаренную небом» («Ночь – жива»), возрождения: «Согласно поре возрожденья, / Даруемой волей небес» («Пора обновленья»), любви: «Был небом высоким замечен – / Любви нёс невидимый крест» («Посланье любви»). Иногда небо замещает самого Бога: «И жизни неслышно у неба прошу» («Весна»), и в то же время оно выступает соразмерным лирическому герою: «Я с небом – один на один» («Верую»), только ему оно доверяет свои таинства: «Мне одному открыто небо» («Жажда бытия»)…
В сборнике находят продолжение и мотивы одиночества и боли, намеченные ещё в предыдущих сборниках. Боль физическая рельефнее всего предстает в госпитальных стихах, а боль души – от жизненных, сердечных утрат. Отсюда лирический субъект и осознает себя «героем печальной повести» («Реанимационный блок»). Порой и боль, и одиночество, и судьба сливаются в единый, ёмкий образ: «сердце – выживший подранок» («Подранок»).
Вообще в последнем сборнике заметно прибавилось стихотворений «госпитальной» тематики – вероятно, следствие неоднократного пребывания автора в соответствующих учреждениях. Кажется, с этим связано и то, что активнее зазвучал мотив ухода. Метафорично, но без надрыва повествует поэт о своем возрасте: «С горки едет телега моя» («Бег времени»), «На празднике вечерних лет…» («Новая звезда»), «Потому как в мире светлом / Жизнь моя спешит к концу» («Не сбиться с пути»), «Жизнь у бездны на краю» («На краю бездны»), «Но ведь я когда-то стану дымом, / Дымкой при луне…» («Дочь»).
Возможно, лирическому субъекту удается переживать прощальную эпоху столь спокойно и благостно от подспудного сознанья того, что физический конец – не совсем ещё конец: «Белый облак летит, / Белым лебедем мнится. / Мне ещё предстоит / В этот мир народиться» («Облик беды»), что и за чертой человеческой жизни обязательно продолжится жизнь поэзии: «Останусь в памяти – строкою» («Время покоя»).
Обнаруживаются и другие мотивы – не то, чтобы совсем новые, но раньше они столь выпукло все же не звучали: упоминание бога, например. Сейчас это имя становится одним из наиболее частотных лексем лирики Чекалкина. Возможно, это связано с обстоятельствами жизни поэта последних лет и выступает признаком меняющегося мировоззрения.
Оглядывая жизнь с высоты прожитых лет, герой осмысливает её как «суматошную» («Зрелый возраст»). Но были у него свои радости, привязанности и пристрастия, обиды и счастливые мгновения, метафорически воплощённые в стихотворении «Тень»:
Подругой верною была дорога,
Отдохновеньем – радуга и дождь,
Попутчиком – свободный ветер.
А горечью – рябины летней горсть,
И сладостью – морошка на рассвете.
Будучи с детства приучен к созерцанию, природа наделила его способностью «ловить в бесконечном просторе / бесшумно летящие звуки» («Чудо»), вследствие чего он обрёк себя на то, чтобы «вызволять запасы слов / для служения искусству» («Сны основ»). В конечном счете, служение поэзии оказывается равнозначным служению добру: «Проникновение добра во глубь глуши – / И есть заглавная игра моей души» («Проникновение добра»). Лирический герой оказался обречён на сострадание («Без помех») и великодушие, вследствие чего дарит всем «свет сердечного огня» («Тает снег»).
Одним из главных достижений герой Чекалкина считает сохранение души «живой и светлой» («С Новым годом»), и для него это дороже многих земных благ и наград. И потому не случайно в другом стихотворении он снова повторит, как заклинанье: «Замешана на памяти и чести, / Пред вечностью душа моя – чиста» («Срок земной»).
И, по нашему убеждению, только человек с такой жизненной позицией и может стать истинным поэтом.
 
Пётр ЧЕКАЛОВ, доктор филологических наук, профессор

Please publish modules in offcanvas position.

Free Joomla! templates by AgeThemes