последние комментарии

trustlink1

ШАПКА ПО КРУГУ:

Владимир ЛичутинСбор средств на издание «Собрание сочинений в 12 томах» В. Личутина

Все поклонники творчества Владимира Личутина, меценаты и благотворители могут включиться в русский проект.

Реквизиты счёта

Получатель ЛИЧУТИН ВЛАДИМИР ВЛАДИМИРОВИЧ

Cчёт получателя 40817810038186218447, Московский банк Сбербанка Росии г. Москва, ИНН 7707083893, БИК 044525225,

Кс 30101810400000000225, КПБ 38903801645. Адрес подразделения Банка г. Москва, ул. Лукинская, 1. Дополнительный офис 9038/01645.

 

 

«Лебеди беззвучно отрыдали»

О поэзии Евгения ГОМОРЕВА, книга «Лирика»  изд. «Летний сад», М. 2016
Странен русский человек, но эта необыкновенность — отражение неординарности самой России, если вдуматься, поскольку в какой угол или её край, в какую эпоху или безвременье ни взглянешь, везде сонм стихотворцев, поэтов, сильных или с нежностью любовной посреди непролазных условий быта. Евгений Гоморев не желал славы и не ходил в редакции.
Наш поэт из смоленского села, куда отец, уходя на фронт, привёз семью из города, и она выжила вопреки выжженной по направлениям главных ударов Смоленщине. В первых строках (в 1945 г.) можно сразу заметить это, когда «В душе моей легко / И почему-то грустно» и вспомнить есенинское настроение, запретные строки времени.

Но Евгений Гоморев развивался в других условиях: «Видишь, как торжественна и ясна / Неба голубая высь». Или: «Березняк, окутанный дремотой, / В воду оступился до колен». Или ещё: «Наша нежность зло и мудро / Алым цветом расцвела» — строки, написанные вскоре после призыва в армию (1952 г.). «Всё небо словно в будущее мост, / Но мрачен воронья вечерний клёкот» (1954 г.).
Поэт живёт (марширует) в ногу со временем, предъявляя свои предчувствия и истолкование видимого мира, возможно, иллюзорно-вымышленного самому себе, и тем, однако, не довольствуясь. После дембеля поступил на исторический факультет МГУ, разумеется, заполнив анкету с графой «Пребывание в оккупации». С нею человек консервировался на низших подвальных «зонах существования» — не мог печататься, выезжать за границу, занимать должности в аппарате власти. «Всё небо словно в будущее мост», а всамделишно «Чёрным клубом галок и ворон / Также машет серый небосклон / То же царство мрачное зимы / Всё здесь то и лишь другие мы», записывает поэт строфу в 1956 г.
Какие такие «другие», если в том же году венчает стихи в последствиях войны строчками: «Не развеять ужаса печалью / За того, кто в мире не пожил, / Спит земля под траурной вуалью, / Бесконечной россыпью могил».
Евгений Гоморев чувствует себя частицей «большой истории, но видимый мир принимает, печалясь неизбывной печалью о невыживших поколениях, его желание в том, «Чтобы чистота души нетленной, / Свежесть снега и кристальность льда, / Так вот и носились по Вселенной / И не расставались никогда».
На рубеже 50—60-х гг., может показаться, поэт особенно остро чувствовал переживаемый момент истории – эти хрущёвские расстрелы, желание балансировать на грани войны, вменять народу ускоренный курс коммунизации… Евгений Гоморев писал по ночам, хотя неизвестны его отношения с народившимся андеграундом в лице студентов филфака МГУ, что был на Манежной по соседству с историческим факультетом. «Снова ночь. В мрачной комнате мгла. / В мрачной комнате мрачные тени…»
Это трижды повторенное «мрачный» говорит о постепенной эволюции поэта как «зеркала жизни», поэтому текст «Снова ночь» продолжен строками: «Грусть луны тенью рамы легла / Словно призрак, сгорбатив колени. / В этой скромной, больной красоте / Крестовидные руки рамы / И терзается на кресте / Одинокое сердце мамы», — сберегшей в лихолетье войны трёх сыновей с грифом «пребывал в оккупации» в Смоленской деревне.
В 1960 г. поэтика студента-вечерника становится мягче, его метафоры графически заострены: «И куст берёзы жёлт / Трепещет, как огарок / И раздробился луч / На множество червонцев / И в плоских блюдцах луж / Лимонно стынет солнце». Здесь — не разочарование в природе, не скепсис в адрес Творца. Скорее здесь — реакция на «дворцовый переворот» в Кремле (ноябрь 1964 г.) падение «леворадикального» имитатора Хрущёва (в терминах Достоевского — «беса») и приход к власти Брежнева. Авторитет партии ограничивался анекдотами. Это — пролог к падению государства. Как историк, Евгений Гоморев должен был это понимать.
Но он был убеждён: «На Руси не убита вера, / Как бы круто судьба ни легла / Древним Китежом в озеро Неро / Опрокинулись купола», появляются строки: «И на площади древнего вече / Я упрямо верить готов, / Что Россия пребудет вечно / И не вечна тяжесть оков» (1972 г.).
Упование на золотой век, что позади, — элемент его антитезы «духа и материи». В любовной лирике ярко выявлен он: «Среди земных тревог / Душа любви хотела, / А ты даёшь мне тело / И даришь прелесть ног».
На известную метафору пролетарского поэта «Я с детства не любил овал / Я с детства угол рисовал» (Павел Коган, «Гроза», 1936 г.) Евгений Гоморев ответил: «Я с детства не люблю углы, / Где пауки терзают муху».
Поэт не стал диссидентом, не рвался за границу. «У каждого из нас свой мир, своя земля, / У каждого из нас горит своё светило / Одним оно всю землю осветило, / Земля других и скудна, и темна». Вряд ли кто-либо решится сказать, что в этих строках комплекс «странного» русского человека, в них – душа поэта Евгения Гоморева, рождённого в поэтической земле неиссякаемой Смоленщины, в семье из трёх братьев, выживших в деревне и оставшихся преданными Отечеству… Однако Евгений Гоморев, как поэт, предчувствовал апокалипсис страны, сценарий разрухи 90-х, и чёткой формой классического стиха это запечатлел.
«Ему были также свойственны духовная чистота и закрытость для посторонних, — сообщает его брат, — может быть, потому и не делал попыток напечататься». Он был столь щепетилен, что спасал брошенных кошек, однажды вовремя не покормил их и серьёзно написал: «Чтобы поднять свой голос в защиту масс, / Кошки, родимые, я предал вас!»
Незадолго до смерти в 2003 г. он написал афоризмы: «Потеряв социальные ориентиры, личность вырождается»; «Можно говорить не только о естественном отборе, но о противоестественном»; «Счастье — это когда ничего не болит — ни тело, ни душа». Таким был и остался в памяти близких поэт России, умерший с афоризмом на устах: «Ливни слёз над Россией». Думается, это наши предки плачут о нас.
«Запах мимозы навис как угроза»
О поэзии Людмилы Зайвая, «Стихотворения. Дневник. Письма», Изд. «Созвездие Льва», 2017 г.)
Феминистки в России «приватизировали» женскую поэтическую линию XIX–XX вв., возведя на олимп плеяду Серебряного века. Устоялись приемы её величания, — всего лишь надо истребовать от почитателя сочувствия, жалость к личным невзгодам женщин. От них повелась и устойчивая профанация М. Цветаевой, отказ от всеобъёмной публикации текста А. Ахматовой, забвение многих поэтесс.
Людмила Зайвая. Это имя знают в узком кругу, но вряд ли кто из любителей поэзии согласится, что именно женский дух породил чеканный эпиграф к притче «Не могут быть поэты с законченным лицом». Вот и её поэтическое лицо — и женское и не женское… Завайя, дорисовывая реальность, превращает её в ирреальность и мистификацию, убеждая себя и нас в общественном значении случайных ситуаций и несостоявшихся смыслов.
Артистизм поэтессы – и инструмент, и само содержание её поэтических экскурсов, недаром ею сказано: «Когда смещаются понятия времён, / я становлюсь безумной Донкихотихой», но и когда «распинается на скрипке Паганини, тоскует Сарасате, / Мне не сидится, я гонима / Опять куда-то».
Принято думать, что поэт — игрок, но случай с Л. Зайвая – не такой: она по-женски впечатлительна, что есть родовое качество, но диапазон колебаний маятника доводит лирическую героиню до исступления: «И силы вышли, / И вина не хочется / И некого любить, / И некого забыть… / Тогда — в дорогу!» («В дорогу»). В геологи, в горы, при всей «охоте к перемене мест» дорога – это пространство сцены для новых образов; что здесь сугубо женское так преодоление «гонимости» и «мне некого больше любить», если вспомнить романсовую классику жанра, но Л. Зайвая глубже и содержательнее в своем порыве: «И некого забыть».
В 1953 г. школьница 9-го класса писала в «Дневнике» о «якоре» в жизни: «У меня нет друга, которого бы я любила». Это неправда – у всех сублимирующих девочек был такой друг: «Умер… Сталин, дорогой любимый учитель, друг… Он не увидит солнца, неба, людей. Не протянет руку, не улыбнется… Я до сих пор не верю, что Сталина нет», — писала Л. Зайвая 7 марта 1953 г., многократно возвращаясь к образу друга, да и похороны его усугубляли утрату: «Какой скорбный день выпал в этом году на 8 марта, женский день. Сталин – жизнь!» Определённо эта «связь» сублимировалась в поэтику женского племени, преодолеваемой в творчестве Л. Зайвая, и обусловила неженское самоотречение...
«Я рвусь своею болью строчечной / В межстрочечную пустоту», – писала она. Из пятидесятницы переступила в шестидесятницы: «Позвольте броситься в ноги вам / Миллионами окон, / Больно всем одинаково, / Когда одиноко».
Но «дщерь вождя» не могла преодолеть социум пятидесятников, оборотившихся в «шестидесятников», уж очень плотно он удерживал поэтессу от прорыва к лидерству, к признанию, в отличие от тусовочных геологов. У поэтессы есть на этот счет строки: «Неузнанным меня хоронишь? / Ты бы любил меня, узнав… / Не стал служителем искусства / Погубитель естества».
В самом деле культ естества и искусства – две стороны медали, «принятой в кругах феминисток, порицающих чужеродную для них статусность: «Разорваться служкой / Праздников и будней». Но Л. Зайвая находит силы на большее: «Захотелось мне чего-нибудь такого, / Что хоть как-то относилось бы к святыне». Революционно-романтическая «святость» не почила со Сталиным, она реставрировалась после, но безуспешно, окончившись с геологами и гидростроем. «Жить не хочется, — писала поэтесса, — А колесом эпоха / Катится от занавеса к занавесу». Как точно схвачен смысл переживаемого момента – от занавеса к занавесу – всё театр одного актёра, она — в толчее гардероба среди покидающих спектакль.
Я бы жить хотела,
как жил Пруст,
В комнате, обитой
толстой пробкой,
Чтобы мира ни единый хруст
Не тревожил заболевший мозг мой.
* * *
Вы, Цезари, любить
и быть любимыми
Умеете ль, не захлебнувшись
грязью.
(1966 г.)
Сказано: спаси себя сам, с тобой спасутся многие, стремящиеся к «святыням» цивилизации, но «межстрочечная пустота» (одиночество) поедает душу поэтессы своим естественным поедом: «Я не знаю, кто вы? Проходящий? Проходите! Но уже ношу я в чреве / Слово древнее — «Любите»!»
Людмила Зайвая не взошла на эшафот мессианства, но, как писала она, «моя любовь, замешанная круто / На дрожжах печали и тоски, / В тряпки прадедов одета / И обута / В металлические башмаки. / Гремит по тротуарам мёртвых улиц». В стихе «Рассвет» завершит тему: «Молилась бы — молитв не знаю / Не верую в существованье божье». Иначе сказать: комплекс «вождя народов» не преодолён, ибо «Распят рассвет и покорился. / Стал временем, не больше». Не отсюда ли накал драматизма одинокой женщины?
Разве не о ей подобных сетовал Пушкин, говоря: «Поэт, живи один»? Продолжим: но один с Богом, а у поэтессы — «молитв не знаю». Тогда напиши собственные молитвы, и рассвет не будет распят… И следуя Пушкину, призовешь «милость к падшим». Однако же, видать, культ вождя не был изжит из подсознания поэтессы, писавшей в дневнике 1953 г.: «Мы первые стали у знамени с трауром и портретом И.В. Сталина», — и этот код не мог трансформироваться в Бога, не отпустил Л. Зайваю, не давшую прочитать подружке записи о Сталине, столь интимным считала их содержание. «Разгулялась тоска. Ни конца ей, ни края, и слезами строка под пером причитает… Так какого числа ожидается смена?» Смена — это смерть. «Не виновата? Сама хотела!» «Мне кажется, что я не выживу, сомневаюсь, есть ли я».
Людмила Зайвая могла сопоставлять себя эмоционально с Цветаевой, но её поэзия, представляется, всё-таки далека от лирики предыдущего времени, «женской поэзии», она трагичнее и сопряжена с властью в отрочестве, ставшей частью её «Я». Здесь трагедия роста, нарастающая и беспощадная, что позволяет говорить об уникальном характере творчества поэтессы, прошедшей и исчерпавшей своей жизнью поэтическую ниву женского рода в России.
Такова поэтика в первый период её творчества (1965—1969 гг.), последующие её стихи пока остаются недоступными читателю.
 
Пётр ПЕТРОВ.

Please publish modules in offcanvas position.

Free Joomla! templates by AgeThemes