последние комментарии

trustlink1

ШАПКА ПО КРУГУ:

Владимир ЛичутинСбор средств на издание «Собрание сочинений в 12 томах» В. Личутина

Все поклонники творчества Владимира Личутина, меценаты и благотворители могут включиться в русский проект.

Реквизиты счёта

Получатель ЛИЧУТИН ВЛАДИМИР ВЛАДИМИРОВИЧ

Cчёт получателя 40817810038186218447, Московский банк Сбербанка Росии г. Москва, ИНН 7707083893, БИК 044525225,

Кс 30101810400000000225, КПБ 38903801645. Адрес подразделения Банка г. Москва, ул. Лукинская, 1. Дополнительный офис 9038/01645.

 

 

Всё будет хорошо…

Из повести «Белый танец»

Вего распоряжении было два свободных часа. Поехал в Сокольники. Заварин хотел миновать храм, но в темноте увидел усатого офицера, входящего в распахнутые ворота. Ноги сами повели следом за ним.
В правом приделе на лавочке сидела старушка в истёртом платке. Почти шёпотом спросил её: где поставить свечку за упокой? Она указала на стол, усеянный горящими и тлеющими свечами. Не умел он ни ставить в гнездо свечку, ни зажигать её другой, ни молиться. Повторял движения офицера, и вдруг видение — отец Ирины, в блекло-голубых глазах его пронзительно звучал вопрос: «За что?». Упокой твою душу, раб Божий Николай.

Священник стоял возле аналоя, что-то говорил столпившимся перед ним прихожанам. Расслышал только: «Красная армия. Благочестие»… Какие, казалось бы, малосочетаемые слова, да в храме! Икон было много, но люди отдавали предпочтение образу, что в левом приделе Петра и Павла; по очереди подходили, прислонялись к иконе лбами, целовали, крестились в поклоне и отступали в сторону. Не утерпел Андрей, снова спросил старушку: «Что за икона?». «Иверской Божией Матери, милок, висела на Иверских воротах у Красной площади, она святая, спасала Москву», — говорила женщина, качая головой.
Андрей постоял немного, взял свечку и ступил к иконе. Совсем близко не мог подойти, а уж тем более прикоснуться к стеклу. И лишь всматривался в кроткий образ. Неужели эта женщина спасала Россию? Что же нам, солдатам, остаётся делать?
И рука его мелко осенила грудь.
Заварин вышел из ворот храма. Дождь семенил по мостовой, окатывая прохожих.
В квартире было уныло, а главное – чуждо, как будто он не жил здесь пять лет назад с женой и малышом (поди, вырос до потолка!). Теперь они далеко в Ташкенте. Всё ушло, не оставив в душе крепкой завязи в их отношениях, чтобы они могли прорасти листвой семейной, где, ну не любовь, а хотя бы добротная жизнь. И это ощущение пугало Заварина, но ничего не мог с собой поделать, слишком крепко связал свою судьбу с Бакановой.
И вот тут, вопреки здравомыслию, Андрей повёл себя необъяснимо. В собственной квартире он крушил всё, что попадало под руки: посуду, хрусталь, люстру, зеркало; смешивал стекло с рассыпанной на пол крупой, ломал мебель, из шкафа вываливал костюмы, бельё, топтал сапогами, рвал на куски.
Андрей собрался уходить. В прихожей надевал шинель, и вдруг раздался звонок. Открыл дверь — на пороге стояла Ирина.
— Не ждали? — спросила она с рассеянной улыбкой, войдя в прихожую. Она обняла Заварина, стала истово целовать щёки, губы, он отвечал ей тем же, но спокойно и с грустью в глазах.
— Андрей Николаевич, почему вы не звонили мне? Хотя бы письмишко подкинули. Я бог знает, что подумала.
Заварин взял у неё пальто, повесил на вешалку.
— Извини, Ирочка. Я тут погром устроил.
Ирина вошла в комнату. Подложив руку к подбородку, с изумлением оглядывалась по сторонам, вышагивала по паркету, задевала ногой осколки стёкол, поваленные стулья, бельё, разорванные в клочья рубашки.
— Зачем вы это сделали!
Заварин освободил стул, поставил перед Ириной, сам сел на краешек кровати, заваленной посудой, книгами. Вынул их кармана шинели пачку «Беломора», дунул в папиросу и закурил.
От дыма, сладкого и страшно знакомого, у Бакановой слегка закружилась голова.
— Зачем? – переспросил Заварин. Махнул рукой по впалым щекам. – А чтобы немцу не досталось.
— Немцу!? — Ирина даже привстала, рассматривая Заварина, как будто что-то новенькое обнаружила в его измождённом и таком дорогом лице.
— Да, немцу. Неужели ты не видишь, что вокруг происходит? — поймал себя Заварин на том, что точно такую же фразу произнёс майор Лебяжин на Никольской летом, накануне войны.
— Не меньше вас вижу.
— Тогда должна знать, как самоотверженно строят москвичи укрепления, доты, траншеи, старики, дети, инвалиды. Мы готовы драться до конца.
— В этом и беда наша: не умеем драться до начала. Странный вы народ военный. Только приказы готовы выполнять. А чуть что, сдаётесь в плен, бежите от немца, задрав штаны, — и осеклась Ирина, поняв, куда её занесло. – Нет, я не про всех говорю, Андрей Николаевич. Мне ли, газетчику, не знать, сколько гибнет солдат и офицеров на подступах к Москве. И вообще, каково положение на фронте.
— Вот именно, «положение», — Заварин заходил по комнате, шаркая сапогами. Остановился перед Ириной, руки в брюки. — Истинные факты вы, газетчики, не можете знать или скрываете их. Иначе была бы паника. А этого делать нельзя. Вспомни Кутузова, отступал же он от Москвы, а потом что?
— Ну конечно, придёт время, и вспомним всех святых, Сергия Радонежского, Минина и Пожарского, Отечество. Когда всех прижмёт к стенке. Мы задним умом хороши.
Ирина подошла к Заварину вплотную, стала водить указательным пальцем по его влажному лбу и вискам. Прислонила голову к своему животу. Вот тут бы в самый раз сказать бы ему очень важное для них обоих.
— Я ведь не спорить с тобой пришла. Я хотела тебе сказать, Андрей… — В минуты волнения, она путалась в обращении. — Знаешь, милый, а поехали ко мне! Ты ведь так ни разу и не был у нас. С мамой познакомлю. Ну, что молчишь?
— Ты помнишь майора Лебяжина?
— Помню. Почему ты спрашиваешь? — вспыхнули щёки Ирины, и жар прокатился по всему телу.
— Майор рассказал, тебя вызывали на Лубянку.
— Ну, и что он?
— Застрелился. За день до войны, в ресторане «Славянский базар».
— Господи! – перекрестилась Ира. — На Лубянке он мне показался не таким, за кого выдавал. Жалко. Значит, за нами следят?
— Не думаю. Теперь им не до нас.
— Но ты, чувствую, не только об этом хотел сказать.
— Я, Иришка… Нет, не могу сейчас.
— Ну, вот и ты туда же, спаситель мой, — и грустно рассмеялась. Прижалась к его небритой щеке, испытывая накатывающую волну сладкой истомы. И тут же отпрянула:
— Ладно, квиты мы с тобой. Поехали. А то мне до комендантского часа надо уйму дел провернуть. — Перевела глаза на ералаш в комнате и нарочито строго сказала:
— Не валяйте дурака, Андрей Николаевич. И чтобы навели порядок. Проверю. Ишь, немца он ждёт!
У Воскресенского храма они остановились. Баканова вопросительно взглянула на Заварина:
— Зайдём вместе?
— Нет, иди одна, — он подтянул рукав шинели, глянул на часы. — Через пять минут приходи. Жду.
Сказать Ирине, что он не пошёл в церковь, так как буквально два часа назад ставил свечку, для Заварина было бы слишком простым объяснением. Вера в бога, как он считал, — состояние интимное, и никому не положено залезать в его душу, даже самому близкому человеку — Бакановой. Он восхитился, с какой лёгкостью и внутренним горением она вошла в это таинство. И не мог понять – что за сила владеет ею, чтобы вот так, просто, без оглядки ходить в церковь, стоять возле иконы и молиться, при этом испытывать чувства, которые не подвластны ему. Ведь живём-то все мы в условиях воинствующего атеизма, отринутые от мира возвышенного, однако не реального. Для Заварина смысл слов верующий и верящий — понятия слишком отдалённые друг от друга. Он считал себя верящим в целостность бытия вселенского масштаба — оно диктует законы. А если не исполняешь их, то следует воздаяние. Эту нехитрую истину наверняка понял его приятель Лебяжин, упредив надвигающийся рок встречным выстрелом. И разве минует кара Заварина за участие в арестах? И будет ли прощение? Где это произойдет, когда? На передовой? Ответа нет. Знал только одно: будет терзаться, и произносить, с трудом подбирая, слова молитвы «Отче наш»... Шёпотом. Не в тот ли момент сомкнутся два слова — «верующий» и «верящий»?
Наверное, неслучайно они встретились однажды на этом месте.
Заварин оглянулся в сторону парка. Там тишина и мёрзлый покой, убаюкиваемый жухлыми листьями, вспархивающими в серое небо. С западной стороны послышались мерные вздохи духового оркестра, играющего в такт, теперь уже танго: «Осень, прохладное утро, небо как будто в тумане…». Показалось. А может, бухала канонада?
Кто-то коснулся его плеча. Ирина! Поправила спадавшие на лоб шелковистые волосы, всегда такие волнующие. И вся она, несмотря на заметную худобу и усталость, выглядела вдохновенной и почему-то счастливой. Так, по крайней мере, показалось Заварину. Ну, разве можно было нарушить этот миг хлёстким известием об аресте её отца, в котором он принимал участие и носил в себе и не решался открыть! Допустим, я бы сказал ей, ничего, по сути, не изменилось бы. Отца-то не вернешь, а связь наша, такая хрупкая в эти дни, может порваться.
— Ты в какую сторону? – спросила она.
— Налево, — кивнул на парк «Сокольники», — и улыбнулся многозначительно.
— Я тоже хочу налево, — засмеялась Ирина, подхватила под руку Заварина. И добавила:
— Помнишь «белый танец»?
— Ещё бы...
Вместе дошли до метро.
У входа потоптались в нерешительности. А так хотелось друг друга обнять, расцеловать! Да не смели – стыдно.
Он пошёл в сторону трамвайной остановки, она же стала спускаться по лестнице. Он уже был на приличном расстоянии от метро, как услышал позади себя:
— Андрей Николаевич!
Обернулся. Ирина подбежала к нему, запыхавшись. Выставила сумочку, раскрыла её. Вытащила что-то, зажатое в кулаке, вложила в его ладонь… Иконка Божьей матери.
— Это тебе. Наденешь на шею и носи, не снимая. Бог даст, всё будет хорошо.
Заварин отпрянул, мгновенно переложил иконку в руку Ирины.
— Спасибо, Иришка. Не положено, — и быстро зашагал по аллее.
 
Сергей ЛУКОНИН

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Please publish modules in offcanvas position.

Free Joomla! templates by AgeThemes