Главное содержание

Эта немолодая женщина жила обособленно, замкнуто в угловой комнате на втором этаже; её балкон отличался от других обилием цветов. Сквозь балконную решётку я часто видел склонённую голову с седыми буклями — женщина что-то шила. С соседями по квартире и жильцами дома она только учтиво здоровалась, но бесед не вела и не принимала участия в общественных мероприятиях, и тем более не примыкала ни к каким группировкам — тот дом чётко делился на сплетников (в основном из числа старожилов), собачников, кошатников и доминошников-алкашей (из числа лимитчиков). Её можно было бы отнести к прослойке интеллигентов, но и с теми она держалась особняком. Она всегда была опрятно одета: летом — в тёмно-лиловом платье с розовой камеей у ворота, зимой — в потёртом полушубке с муфтой, в шляпке с вуалью и ботах «прощай, молодость». Семь лет мы жили в одном подъезде, и я ничего о ней не знал; слышал, что она бывшая костюмерша, работала в театре — и всё. Как-то мы столкнулись в подъезде и, пропуская её, я придержал дверь, но она посторонилась и с полуулыбкой сказала:
— Нет, нет, пожалуйста, вы проходите. Вы — молодой человек, у вас масса дел, а я никуда не спешу. К тому же у вас ценная ноша (в то время я работал экскурсоводом в историческом музее и не расставался со связкой книг).

Мне понравилось, что она сказала, особенно — что я молодой (мне уже перевалило за сорок).
— Не такая уж и ценная, — я кивнул на книги. — Всего лишь справочники по истории.
— Если вас интересует историческая литература... У меня осталась от отца неплохая полубиблиотека... Заходите, может быть, это будет интересно для вас.
В один из вечеров я воспользовался приглашением и отправился на второй этаж.
В её комнате стоял зеленоватый полумрак — от настольной лампы с плоским зелёным плафоном струился слабый свет; плафон напоминал весеннюю луну. Я разглядел кожаный диван, над спинкой которого находилось два шкафчика, а между ними на полке фарфоровые статуэтки. По одну сторону дивана стояла швейная машинка «Зингер», по другую — чёрный шкаф, в котором виднелись корешки книг. Хозяйка встретила меня приветливо, назвалась Эвелиной Викторовной и показала на диван.
— Пожалуйста, присаживайтесь, — и, обращаясь к большой игрушечной собаке, которая занимала половину дивана, полушутливо, полусерьёзно сказала: — Женя, подвинься!
Себе Эвелина Викторовна принесла из кухни табуретку и, накинув полушубок, присела к столу.
— В этой угловой комнате всё время дует, то из окна, то из-под двери. И у меня нет ни одного стула, — как бы извиняясь, пояснила она. — Мы с мамой их сожгли во время войны в «буржуйке». Ведь был холод и голод... Представляете, а здесь рядом находилась кондитерская фабрика, и оттуда пахло шоколадом. Мы грызли сухари, и они казались шоколадом... Но книги я сохранила в память об отце. Он был профессором университета...
Сидя на диване, я слушал Эвелину Викторовну, рассматривал книжный шкаф, но вдруг почувствовал — из противоположного угла кто-то за мной наблюдает, множество чьих-то жёлто-зелёных глаз.
— Посмотрите книги, — сказала Эвелина Викторовна. — Если вас что-нибудь заинтересует, не стесняйтесь, берите, читайте.
Она включила верхний свет; бронзовая люстра осветила комнату, и я увидел в углу необычных зверей — огромные самодельные игрушки; на полу, в довольно раскованных позах, замерли тигр и лошадь — похоже, сделанные из старого одеяла, обезьяна и коза — из какого-то тулупа и змея — из серебристой парчи; у животных вместо глаз блестели пуговицы, но они смотрели на меня вполне осмысленно, во всяком случае, так мне показалось.
Я отобрал несколько книг, вновь взглянул на зверинец и, несколько бестактно, спросил:
— Эвелина Викторовна, чьи это игрушки?
— Мои, — как-то удивительно просто ответила она и, спохватившись, встала с табуретки. — Я забыла вас представить... Ну, Женю, Евгения Павловича, вы уже знаете... А это Федор Иванович, — она подошла к лошади и погладила её гриву. — Тигра зовут Игорь, он ещё юноша, обезьянку — Вероника, козу — Зинаида, а змея — это я. По восточно-китайскому гороскопу.
— Занятно, — произнёс я.
— А вы кто по гороскопу? — спросила Эвелина Викторовна.
— Не знаю.
— В каком году вы родились?
Я назвал.
— Так вы крыса! Вы родились под знаком шарма и агрессивности. У вас опасное очарование. Крыса эгоистична и честолюбива, в гневе топчет всех, кто на её пути.
— Насчёт этого совершенно справедливо, — усмехнулся я. — Затоптал кучу людей, но, видимо, зря — ничего особенного не добился.
— Добьётесь! Крыса способная, — Эвелина Викторовна протянула мне руку. — Заходите ещё, мы будем рады, — она обвела взглядом зверей, и на её лице вновь появилась полуулыбка.
— До свидания! Спасибо за книги! — я пожал её руку и, исходя из вежливости, подыгрывая хозяйке зверинца, ещё пожал лапу тигру.
«Странная женщина», — подумал я, возвращаясь в свою комнату. — Полушутки, полуулыбка. И полумрак, полушубок, полубиблиотека — какая-то полужизнь. И эти полузвери! Какое-то искажённое видение мира. Наверно, просто старомодные штучки», — заключил я и больше об этом не думал.
Через несколько дней, прочитав книги, снова пришёл в угловую комнату.
— Вы ничего не замечаете? — загадочно спросила Эвелина Викторовна, пока я копался в шкафу, отбирая новую партию книг.
Я посмотрел в звериный угол и заметил новую игрушку — крысу, мастерски сделанную из сукна, крысу внушительных размеров. Она стояла впереди всех зверей, как бы возглавляя стаю.
— Это вы. Крыс Алексей, — сказала хозяйка зверинца. — Вернее, ваш двойник, как моя змея Эвелина...
Крыс был явно без всякого шарма, о котором упоминала его создательница, но в вытянутой морде с торчащими усами недвусмысленно проглядывала агрессивность; наверняка, для достижения своих целей этот тип мог затоптать кого угодно. Я условно обозвал его «агрессор» и догадался — мне в комнате отводилась центральная роль, вокруг которой станут крутиться остальные звери. Это ко многому обязывало, и прежде всего — включиться в игру со всей серьёзностью. Желая угодить Эвелине Викторовне, я сказал:
— Привет, двойник! Надеюсь, мы подружимся. И веди себя прилично, когда я уйду.
— Крыса великодушна к тем, кого любит, — откликнулась Эвелина Викторовна. — А змею все почитают за мудрость, — этим добавлением хозяйка зверинца дала понять, что всё-таки центральная роль принадлежит ей. — Представляете, когда у меня плохое настроение, она тоже грустит, а если мне весело, радуется больше меня...
— А как это проявляется? — вылетел у меня дурацкий вопрос.
— Господи! — всплеснула руками Эвелина Викторовна. — У неё меняется выражение на мордашке!
Я внимательно посмотрел на Эвелину Викторовну, но она не заметила моего взгляда и продолжила:
— Вот сейчас лежит, свернувшись клубком, а головку приподняла, прислушивается к нашей беседе. А когда грустит, головку прячет... А если радуется, подползает, извивается кольцами... Ведь змея крайне чувствительная, она больше доверяет впечатлениям, предчувствиям, нежели фактам... И, конечно, змея изящная, одевается изысканно... — Эвелина Викторовна мельком взглянула в зеркало, поправила букли, как бы убеждаясь в своём изяществе, и добавила: — Но змея — собственница и ревнива... Если влюбится, обовьёт и не оставит свободы, — после этих безрадостных слов Эвелина Викторовна заметно взгрустнула.
Я посмотрел на змею, и мне показалось, она немного опустила голову, её взгляд потух. Чтобы взбодрить обеих, я сменил тему:
— А почему пёс Женя благодушествует отдельно?
— Нет, он дружит со всеми, но у него чувство вины перед Эвелиной... Я могу вам приоткрыть тайну при условии, что вы никому об этом не расскажете. Я верю в вашу порядочность.
Я дал слово хранить тайну и услышал заурядную историю любви.
— ...Видите ли, Женя, Евгений Павлович, муж Эвелины перед Богом. Он морской офицер. У него величие духа, как у всех собак. И много благородных черт: он преданный, верный, всё делает для других... Когда-то Эвелина полюбила его. И он её. Они были молодые, это было давно. Смотрите, Женя седой и у Эвелины, взгляните, кожа уже не та...
Пёс безучастно смотрел в окно, в океанские просторы; смуглый, седомордый — вылитый морской офицер, только что без погон.
— ...Женя был женат, вот в чём несчастье. А для него чувство долга превыше всего... Самое нелепое — его жена Дракон. Они совершенно не подходят по знакам, но вот так получилось... И до сих пор живут вместе... Сейчас её временно нет...
Я подумал, Эвелина Викторовна скажет: «Я её выставила», но она благоразумно закончила любовную историю:
— Она поехала навестить родителей...
— У них есть дети? — спросил я, чтобы просто поддержать разговор.
— Да, двое. У них уже свои семьи...
— Кто же ему теперь мешает... — начал я, но тут же осёкся.
— Я же вам сказала, для Евгения Павловича чувство долга превыше всего... — Эвелина Викторовна притихла, но вдруг укоризненно посмотрела на собаку. — Хотя, может быть вы и правы...
Полминуты спустя она присела к своему «мужу от Бога» и прижалась к нему.
— Всё-таки он хороший...
Пёс стеклянными глазами продолжал невозмутимо смотреть в океанские просторы; по-моему, ему было абсолютно начхать на то, что говорила любящая женщина, и мне захотелось дать ему по морде; но игра зашла слишком далеко и надо было что-то предпринимать — Эвелина Викторовна уже гладила собаку, украдкой смахивала слёзы и повторяла:
— Очень хороший...
Какая-то неподдельная чистота была в этой неразделенной любви, мне стало по-настоящему жаль несчастную женщину. «Возможно, моряк не существует на самом деле, он — плод болезненной фантазии, — подумалось, — но не стоит разрушать этих иллюзий, ведь они, наверняка, её единственная радость».
— По нему видно, что он любит вас и страдает, — сказал я, имея в виду Женю.
— Да, я знаю, — поспешно согласилась Эвелина Викторовна, отстраняясь от собаки. — Потому и не злюсь на него... Бог с ним! Видимо, не судьба... — она глубоко вздохнула, поднялась, и полуулыбка снова осветила её лицо. — Хотите чаю? Давайте пить чай!
— Эвелина Викторовна, у вас есть родственники? — осторожно спросил я за чаем.
— Нет... Моего отца арестовали в тридцать седьмом году и отправили на Колыму. Он был самым талантливым профессором в университете... Нас с мамой тоже хотели выслать, но потом оставили в покое... Приходили ночью, делали обыски, допрашивали... Я всё отчётливо помню, мне уже было девять лет... Ведь эта квартира вся принадлежала нам. Это потом, после смерти мамы, вселили жильцов... Мама умерла в шестьдесят первом году. И, представляете, всю жизнь посылала отцу посылки в лагерь, а его уже не было в живых. Он умер через год в ссылке, и вскоре я узнала об этом, но маме не сказала...
Теперь мне стала понятна причина её болезненного воображения, да и как можно столько пережить и остаться в здравом уме? Я подумал: «Надо бы помочь одинокой женщине», но как я мог помочь, если сам еле сводил концы с концами и снимал в том доме комнату, а всесильных знакомых у меня не было; оставалось одно «книжное» общение и участие в кукольной игре. Чтоб отвлечь Эвелину Викторовну от мрачных воспоминаний, я сказал:
— Самый симпатичный из ваших зверей — тигр, этакий гигант с нежной душой. Он мне понравился с первого взгляда. Даже, по-моему, мы оба понравились друг другу. Он мне — за открытый честный взгляд, а за что я ему — не знаю.
Тигр с непроницаемой мордой уставился на меня, как бы вопрошая: «О чём это ты?».
— Его зовут Игорь, — напомнила Эвелина Викторовна. — Он, действительно, честный и смелый... Немного вспыльчивый, но быстро отходит...
Я встал, поблагодарил Эвелину Викторовну за чай и книги и, попрощавшись, крепко, как и в первый раз, пожал лапу тигру.
На следующий день я встретил Эвелину Викторовну во дворе, она была необычно возбуждена.
— Заходите вечером, — заговорщически проговорила она. — У нас свадьба. Федор Иванович сделал предложение Зинаиде, и она с радостью объявила, что выйдет за него замуж, — полуулыбка на лице Эвелины Викторовны уступила место полноценной улыбке. — Фёдор Иванович просил меня пригласить вас.
Я собирался дома поработать, но и обижать несчастную женщину не хотелось. К вечеру, купив торт и сорвав в сквере какой-то цветок для «невесты», я поплелся «на свадьбу». По пути пытался вспомнить, кто Фёдор Иванович, кто Зинаида? Так и не вспомнив, решил разобраться на месте.
Звери восседали за столом на диване, в центре — лошадь и коза, обё нарядные — хоть куда! На шее лошади сверкал медальон, на козе красовалась марля — что-то вроде фаты. Перед каждым животным стояла тарелка с вилкой и рюмка. Эвелина Викторовна в переднике семенила из кухни в комнату.
— Поздравляю! — сказал я, обращаясь к жениху с невестой, и протянул козе цветок, а для большего впечатления хотел поочередно поцеловать молодожёнов, но Фёдор Иванович встретил мою попытку свысока, а Зинка и вовсе оказалась невоспитанной особой — даже не повернулась в мою сторону, впрочем, быть может, мне помешал стол — до молодожёнов было сложно дотянуться.
Но для Эвелины Викторовны мой порыв не остался незамеченным, она благодарно поклонилась мне и сказала:
— Присаживайтесь на край дивана, рядом с Игорем. Он уже заждался вас, всё спрашивал: «Когда же вы, наконец, придёте?»
Тигр сидел, уткнув морду в тарелку и вообще не заметил моего появления; чтобы не ставить Эвелину Викторовну в неловкое положение, я приподнял его морду и чмокнул в огромный нос.
— Здравствуй, Игорек! Ты уже поздравил молодожёнов?
Как бы кивнув, тигр снова опрокинул башку в тарелку.
Эвелина Викторовна принесла из кухни кастрюлю с варениками, разложила их по тарелкам, разрезала мой торт и всем положила по куску, затем достала из шкафа бутылку ликера и протянула мне:
— Откройте, пожалуйста, можно начинать торжество.
Я вынул пробку из бутылки и, в некотором замешательстве, взглянул на Эвелину Викторовну — наливать зверям или нет? Она поняла мой вопросительный взгляд.
— Совсем чуть-чуть. Чисто символически.
Я разлил ликер, и Эвелина Викторовна произнесла замечательную речь. Умилённо глядя на молодожёнов, она просто сказала:
— Будьте счастливы, Фёдор Иванович и Зиночка!
— Отличная парочка, — возвестил я, выпив отличный, в общем-то, ликер.
— Вы знаете, они очень подходят по знакам, — подтвердила мои слова Эвелина Викторовна. — Конечно, Зинаида немного капризная, но в то же время послушная, нежная... Любит музыку. Мы с ней часто слушаем Моцарта. Она очень любит Моцарта.
— Почему именно Моцарта? — брякнул я, бесцеремонно наливая себе ликер.
— Ну, как же! — Эвелина Викторовна поразилась моему невежеству. — Это же религиозная музыка, а Зинаида очень набожна. Вон её икона, — она показала на звериный угол — там маячил небольшой образок.
На минуту я увидел себя и Эвелину Викторовну со стороны и подумал: «Взрослые дети играют в куклы. Впрочем, а почему и не поиграть?». Дальше я ударился в вольные рассуждения, и после третьей рюмки мне и вправду показалось, что звери развеселились вовсю. Фёдор Иванович то и дело принимал позы: разгибал спину, выпячивал нижнюю губу — воображал себя Наполеоном, не иначе. Его невеста раскачивала головой; только теперь я заметил, что у нее одно ухо длиннее другого и она сильно косоглазит, впрочем, может, это уже я окосел. Обезьяна, которая долгое время завистливо смотрела на молодожёнов, вдруг завертела хвостом и опрокинулась на спинку дивана. «Напилась», — подумал я, но Эвелина Викторовна пояснила:
— Вероника взбалмошная. Это она так одурачивает нас... Она и раньше разыгрывала обмороки... Дело в том, что у нее нет кавалеров...
Я снова усадил Вику за стол, давая понять, что она ведёт себя не совсем пристойно, и перевел взгляд на мужскую половину компании. Мой двойник пребывал в довольно вызывающей позе — прямо с лапами залез на стол. Пёс, как всегда, смотрел вдаль, в бескрайние океанские просторы; столь созерцательное настроение наводило на мысль, что свадьбы для него не в новинку. Мой непосредственный сотрапезник тигр занимался гастрономическим делом — изучал еду в тарелке и делал это открыто и честно, словно вдрызг пьяный гость. Чтобы он очухался, я толкнул его локтем в бок, но реакции не последовало — он даже бровью не повёл. Выпив ликер, я незаметно опорожнил и рюмку тигра, подлил себе ещё и крикнул:
— Горько!
После чего обошёл вокруг стола и чокнулся со всеми присутствующими; когда прикоснулся к рюмке обезьяны, она отвесила мне поцелуй как вознаграждение за находчивость. В этот момент у меня в голове мелькнуло: «А не жениться ли на какой-нибудь обезьянке, разумеется, не обморочной?» Я тут же прогнал эту глупую мысль, но на всякий случай поинтересовался:
— Эвелина Викторовна, а как складываются отношения у крыса с обезьяной?
— Прекрасно! Лучше не бывает! — но сразу же она насторожилась и надолго задержала на мне взгляд. — А почему вы об этом спрашиваете?
— Да так, — уклончиво ответил я.
Свадьба удалась, Эвелина Викторовна была счастлива и, когда я уходил, особенно тепло попрощалась со мной.
Вернувшись домой, я с изумлением обнаружил в двери приглашение на настоящую свадьбу — женился мой друг, закоренелый холостяк. Я от души рассмеялся, истолковав это событие случайным совпадением. Но каково было моё удивление, когда я увидел невесту друга — у нее были на редкость большие уши и... раскосые глаза. Это уже было по меньшей мере странно. Сгорая от любопытства, я спросил у неё:
— Кто вы по гороскопу?
— Коза!
Я бросился к другу.
— А ты? Ты кто по гороскопу?
— Не помню. Кажется, лошадь, — бросил он.
Это уже была мистика. Весь вечер я не мог отделаться от мысли: «А что, если кукольное государство Эвелины Викторовны — некий отражённый мир людей? Что, если в тряпичные чучела и впрямь переселяются наши души?». Мою догадку подтвердили дальнейшие события.
Через неделю рано утром в квартире раздался звонок. Я открыл дверь и увидел на пороге Эвелину Викторовну.
— Что с вами случилось? — встревоженно спросила она.
— Что? — не понял я.
— Как вы себе чувствуете?
— Да, вроде, неплохо.
— Но крыс заболел. Ещё вчера расхандрился, отказался от еды, а сегодня слёг... Я за вас боюсь... Берегите себя...
Я успокоил, как мог, Эвелину Викторовну, но, прежде чем уйти, она настойчиво упрашивала меня принять лекарства. Закрыв дверь, я вслух пробормотал: «Что за беспочвенные фантазии?! Задурила мне голову! Надо заканчивать эту игру — так недолго и спятить».
Весь день я нервничал и злился, а к концу дня почувствовал себя неважно: поднялась температура, стал трясти озноб. «Только этого ещё не хватало! — буркнул я и бросил вызов судьбе. — Ну, что за болезнь мне предназначена?».
Болезнь оказалась нешуточной — я умудрился где-то схватить воспаление лёгких и провалялся в постели около месяца. Эвелина Викторовна навещала меня: приносила горчичники, куриный бульон, книги... Однажды радостно объявила:
— Дело пошло на поправку. У крысы появился аппетит, и какой! Его невозможно оторвать от тарелки!
После болезни я отправился к Эвелине Викторовне, чтобы выразить признательность за сочувствие и помощь. Я появился с тортом (над подарками я никогда не ломал голову — на все торжества неизменно тащил торт, и он оказывался как нельзя кстати). Увидев зверей, я внезапно почувствовал, что соскучился по ним; каким-то странным образом Эвелине Викторовне удалось вселить в меня смуту — я уже и сам толком не знал, что у них внутри: опилки и вата или человеческие души?
— Вы даже не представляете, как мы все переживали за вас, — трогательно сказала Эвелина Викторовна. — Всем семейством лечили крыса (воздух в комнате, на самом деле, был пропитан лекарствами).
Я посмотрел на своего двойника; он, как всегда, стоял впереди зверей, худой, с ввалившимися боками, но взгляд у него был ясный, чёткий, и агрессивных намерений — хоть отбавляй! Я даже немного отошёл в сторону.
Мы пили чай, ели торт и вели пустяковые разговоры, и всё было бы хорошо, если бы я не заметил, что лошадь с козой друг на друга дуются. Я не стал выспрашивать у Эвелины Викторовны, как живут супруги, не хотелось её расстраивать — вдруг мои наблюдения оказались верными? Но в тот же день позвонил женатому другу, бывшему закоренелому холостяку, хотел убедиться — подобные домыслы лишены всяких оснований.
— Как жизнь молодая? — бодро спросил я в трубку.
Но в ответ услышал далеко не бодрый голос:
— Да, так... Ссоримся, выясняем отношения...
— Семейная жизнь — сложная штука, — изрёк я и дал другу бесценный, на мой взгляд, совет. — Главное, уступать друг другу.
Это был чисто теоретический совет — друг прекрасно знал, что я никогда не был женат и наверняка пропустил мои слова мимо ушей. А вот я за его слова уцепился и сделал очевидное, бесспорное заключение — куклы живые существа. Последнюю точку в этом вопросе поставил случай, произошедший в середине лета.
Эвелина Викторовна зашла ко мне и с горечью в голосе сообщила:
— У нас неприятность. Зинаида хочет развестись с Фёдором Ивановичем, говорит, разлюбила его...
— Что за легкомыслие?! — возмутился я. — О чём она раньше думала?
— Я не хотела вас огорчать, но сразу же после свадьбы… В общем, у Зинаиды, как у всех коз, несносный характер, она вечно чем-то недовольна...
— Кажется, вы говорили, она послушная, — неуверенно возразил я.
— Да, когда ей это выгодно. Она умеет приспосабливаться к обстоятельствам... В общем, теперь она живет отдельно. Всех нас огорчила...
— Но вы говорили — они подходят по знакам, — уже твёрдо напомнил я.
— Да, подходят. Но, видимо, и в гороскопе есть изъяны... Ведь ничего нет совершенного на свете...
— Может, ещё помирятся, — протянул я; в голове уже прыгала невеселая мысль: «Плохое предзнаменование».
Кое-как успокоив Эвелину Викторовну (за счёт неблагодарной козы и остального благодарного зверинца, который никогда так гнусно не поступит), я проводил её на второй этаж, а вернувшись, набрал телефон друга, но никто не ответил. И ещё два дня телефон молчал. А на третий день друг позвонил сам.
— Надо бы встретиться, посидеть за бутылочкой, есть о чём поговорить... От меня жена ушла.
К концу лета всех работников музея отправили в отпуск (начался ремонт прогнившей сантехники) и я решил отдохнуть в деревне. Перед отъездом зашёл к Эвелине Викторовне, предварительно купив торт.
Она сидела на диване, закрыв лицо руками. На мой вопрос «что случилось?» только покачала головой и беззвучно заплакала. Я осмотрел зверинец. Федор Иванович, Игорь, Вероника и мой двойник сидели, съежившись, в углу; Зинаида одиноко выглядывала из-под швейной машинки; Жени нигде не было.
— Что-то случилось с Женей? — спросил я.
Эвелина Викторовна молча кивнула, потом, всхлипывая, нервно проговорила:
— Случилось несчастье! Вчера пропал Евгений Павлович. Исчез и всё... Я заходила к соседям, перерыла всю квартиру, не знаю, что и подумать... Вся извелась, ночь не спала, принимала таблетки от сердца... Я уверена, он жив, но что-то произошло. Что-то страшное...
Она была в отчаянии, и никакие мои слова не смогли её успокоить.
В деревне отдыхалось неплохо, но по вечерам я вспоминал Эвелину Викторовну и тревожился за неё. И невольно вспоминал зверинец; почему-то, глядя на животных издалека, отстранённым взглядом, я понял — они уже стали мне близкими друзьями.
Я вернулся из деревни, когда уже шли осенние дожди, и прямо с дороги, сбросив в комнате рюкзак, пошёл к Эвелине Викторовне. На звонок дверь открыла соседка.
— А Эвелина Викторовна умерла!
— Как?!
— Врачи сказали «сердце», а намедни приходили смотреть комнату из жэка, сказали — «отравилась». Кто их разберёт. Все изоврались. Я никому не верю. Могла и отравиться, ведь она была не в себе. Сумасшедшая.
— Дай бог, всем быть такими сумасшедшими, — процедил я и прошёл в угловую комнату.
Комната была полупустой; стояли только стол и диван; ни шкафа, ни швейной машинки уже не было. И не было зверей.
— Кто ж всё растащил? — обратился я к соседке.
Она пожала плечами.
— Нашлись охотники до чужого добра. Приходили какие-то, сказали знакомые.
— А где звери?
— Какие звери? Её игрушки, что ли? Да их выкинули на помойку. Небось, там и валяются.
Я побежал за дом к чёрному ходу, где находилась помойка.
Фёдор Иванович и мой двойник лежали в мусорном ящике, у чёрного хода в луже мальчишки пинали Игоря и Веронику, змея Эвелина валялась в стороне, мокрая, безжизненная, словно старый пожарный шланг. Отогнав ребят, я собрал зверей, принес домой, очистил от грязи, поставил сохнуть к батарее. Затем съездил на кладбище и рядом с могилой Эвелины Викторовны закопал змею.
 
Леонид Сергеев

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить