последние комментарии

trustlink1

ШАПКА ПО КРУГУ:

Владимир ЛичутинСбор средств на издание «Собрание сочинений в 12 томах» В. Личутина

Все поклонники творчества Владимира Личутина, меценаты и благотворители могут включиться в русский проект.

Реквизиты счёта

Получатель ЛИЧУТИН ВЛАДИМИР ВЛАДИМИРОВИЧ

Cчёт получателя 40817810038186218447, Московский банк Сбербанка Росии г. Москва, ИНН 7707083893, БИК 044525225,

Кс 30101810400000000225, КПБ 38903801645. Адрес подразделения Банка г. Москва, ул. Лукинская, 1. Дополнительный офис 9038/01645.

 

 

Цветы «Свободы»

Камни политы кровью палестинцев, а сквозь эти камни прорастают цветы свободы!
Мурад Судани, поэт, председатель
Всеобщего союза писателей и литераторов Палестины.

Между строчками живут шайтаны…
Арабская поговорка.

Ванька Гундя подложил свинью, однажды навалившись на штакетник с похмельной просьбой в глазах, выраженной скупо, но доступно:
– Андрюх, купи приблуду за сотку!
И тут же, чтоб уж наверное заинтересовать, достал –
большой, тяжёлый. С кнопочкой сбоку, на металлической «щеке» и рычажком-фиксатором сверху. Нажал на кнопочку, аккуратно подобрав пальцы, тёмные от въевшегося мазута и все заскорузлые, которые держишь в пожатии, как остатки какой-то изъеденной временем древней породы. Из продольной щели, проделанной в рукояти, с мягким клацаньем разложилось широкое лезвие с характерно отогнутым на сторону кончиком.
– Это чтобы шкуры сподручнее снимать, — объяснил Гундя природу загиба.
Ванька батрачил на дворе местной фермерши, за глаза называемой «Новорусская». Чинил трактора, разную прочую технику, возил дрова, воду, забивал и разделывал скот — словом, управлялся по хозяйству за харч и одёжку-обувку. Жил с другими батраками в надворной постройке с кирпичной печкой. Иногда отвязывался, уходил, прихватив что-нибудь из хозяйского инвентаря. Потом, как побитый пёс, возвращался. Крутился под окнами, стараясь быть увиденным за каким-нибудь реабилитирующим его трудом.
– Зато лезвие острое! – выслушав необходимую при такой купле-продаже критику своего товара, заверил Ванька, а затем, подняв палку, легонько погнал длинную стружку, к концу свернувшуюся в колесо.
Нож, разумеется, был куплен…
Так я, сам того не зная, стал арабским террористом за пять лет до пересечения границы Израиля.


*   *   *

Русский складенец всегда был со мной, в каждой поездке. Дребезжал на откидном столике скоростного поезда, увозившего меня в Ульяновск. Вспарывал брюхи байкальским омулям. Оттягивал карман в ночной Москве. Резал чёрный хлеб и сырокопченую иркутскую колбасу в Шанхае, где в ноябре 2015 года состоялась первая двусторонняя встреча молодых писателей Китая и России. Прошёл турецкий контроль в печально памятном Стамбуле, через который мы, участники российской группы, летели в Амман по пути в Палестину – там с 21 по 27 августа этого года проходил международный форум, собравший деятелей культуры из нескольких стран.
…Утром 21 августа в амманском аэропорту нас встречали представители департамента культуры Палестины. Сюда, в столицу Иордании, прибыли иностранные делегаты из Испании, Франции, Италии и России. Поэты, прозаики, профессиональные фотографы, кинематографисты. Русская группа составилась из председателя Иностранной комиссии СП России Олега Бавыкина, известного писателя, главного редактора «Роман-газеты» Юрия Козлова и меня. Автобус, который должен был доставить делегатов сначала на иорданский, потом на израильский пограничные пункты, уже стоял на парковочной площадке.
Пески, колючки, холмы. Вот и всё, что ловит объектив фотоаппарата. Бесконечный лунный пейзаж за окном. Страшно выйти и остаться навсегда. Иногда, впрочем, – нагромождения каких-то городков, селений из бетонных блоков. Или откуда ни возьмись – развалины сродни тем, что оставила в русских деревнях горбачёвская перестройка.
Едим малосъедобные булки с мясом и пряностями, запивая минералкой. Она приятно холодит плюсом к дуновению кондиционеров, которые включены во всём салоне.
Часам к девяти, когда на улице нагрелось адово и запахло жареным, прошли иорданский контроль, скопом отдав наши паспорта сопровождавшим нас палестинцам. И снова – пески, колючки, холмы…
Почти незаметно проезжаем знаменитый Иордан. Иссякший, охрипший от жары, он мелькнул в кустах неказистым ручейком – перешагнуть можно, не порвав штаны.
Здесь, на Западном берегу реки, кончается Иордания и начинается Палестина, оккупированная израильтянами.
Пейзаж меняется. Параллельно трассе – металлическая сетка заграждения, вдоль которой ходит чёрный араб в оранжевой безрукавке, сметая обильный придорожный мусор попеременно то в совок, то по ту – израильскую – сторону сетки. Впереди – караван автобусов. В перспективе – вышка на железных сваях, накрытая маскирующей сеткой. Это – граница.
Парень и девушка – евреи лет двадцати, вооружённые автоматами и облачённые в военную полевую форму – проверяют у нашего водителя документы. Заглядывают внутрь салона, но смотрят, кажется, почти дружелюбно.
Представитель департамента командует с вещами на выход. Нам следует отметиться в длинном низком здании, напомнившем писателю Козлову типовой советский курятник (а на деле служившем израильским пограничным пунктом) – и всё, мы в стране великого палестинского поэта Махмуда Дарвиша!
– Эй! Эй! Эй! – несколько раз крикнул человек, склонясь над моим багажом, уже проследовавшим сквозь рентгеновы лучи и поставленным на стол, на отшибе от других – испанских, французских и разных прочих шведов.
Я направлялся к раме металлоискателя, судорожно выгребая из карманов затесавшуюся российскую мелочь, и не обратил внимания, к кому обращается кричащий. Но потому, как все стали благоразумно обтекать меня, понял, что орут мне.
На ломаном русском израильтянка, работница таможенного контроля, к которой прибегли, чтобы наладить контакт с подозрительным гражданином:
– Есть ли у вас в сумке запрещённые к провозу предметы?
– Нет.
– Нож есть?
– Нож? Есть…
– Где он лежит?
Наклоняюсь над сумкой, чтобы расстегнуть. Отпрянули, как ошпаренные. Закричали на нескольких языках – английском, иврите и русском:
– Стойте, где стоите! Ничего не трогайте! Не трогайте руками!
Стою, где стою. Никого не трогаю руками.
– Где лежит ваш нож?!
Объясняю, смутно припоминая, где именно. Наконец, вызволяют на свет, вытряхнув бельё (sic!), зубную пасту со щёткой, книжки. Передают из рук в руки. Пробуют раскрыть. Обезьяны в зоопарке, которым в клетку следом за бананами бросили гранату. Предлагаю помощь. Тот же обезьяний ужас:
– Стойте, где стоите! Не трогайте руками!
Больше всех усердствует маленькая полная израильтянка в джинсах и футболке, с рацией на боку. Крутит-вертит. Тянет изо всех сил за лезвие, одновременно нажимая то на кнопку, то на рычажок. И снова – на кнопку. Нож, естественно, неожиданно раскладывается. Вскрик. В руке израильтянки – капли крови.
– Ну всё, теперь ты для них – главный враг! – шепчет подошедший сзади Бавыкин.
Является какой-то господин лет сорока в чёрной рубашке с длинными рукавами. Отзывает в сторону – меня и «переводчицу». Нож уже у него в руках. 
– Зачем вы везёте с собой этот нож?
– Я всегда его беру, в каждую поездку.
– Зачем?
– Резать.
– Резать?!
– Да. Что-нибудь из продуктов. Хлеб, колбасу, например.
Переглядываются. Не верят. Смотрят на нож. Потом на меня. Опять на нож. Он уже собран, но фиксатор не переведён в безопасное положение. Бритва в руках.
– Зачем вам такой длинный и острый нож?
– А это длинный?
– Да. Зачем?
– Я же сказал. Какой был, такой и взял…
Снова переглядываются. Говорят о чём-то на своём. Совещаются.
– Ну, хорошо, — переводит девушка. – Возьмите свой нож и спрячьте в сумку. Не открывайте её, пока вы находитесь в здании и на территории. Мы будем смотреть за вами в камеру видеонаблюдения. Если вы попытаетесь открыть сумку, вас задержат.
К этому времени наша делегация уже выстроилась перед паспортным контролем. Человек смотрит в паспорт. На меня. На мои чёрные очки, щетину, загар. В монитор компьютера. Снова в паспорт. Бросает руку, как шлагбаум, указывая на ряд кресел вдоль стены.
Проходит Козлов, затем другие участники. Неожиданно заворачивают ещё двоих – бородатого итальянца Марио, кинематографиста, и французскую поэтессу Патрицию.
– У Марио жена палестинка. У меня много виз в паспорте. У тебя – только одна, китайская. А чего они задержали эту француженку? – рассуждает Бавыкин.
Наша делегация, пройдя контроль, толчётся во дворе, под солнцем (видно сквозь стеклянную дверь). Курят, ждут отставших. Пьют минеральную воду. Иногда смотрят через стекло: скоро ли? Постепенно рассасываются. А мы всё сидим.
Бавыкину давно выдали пропуск, но он, как руководитель российской группы, решает остаться – вместо «языка». Он знает арабский и английский, а я только русский и его ненормативные формы. В России они помогают, а здесь вряд ли.
Ожидание начинает нервировать. От суматохи вокруг рябит в глазах. В ушах – хор иноплеменный. 
В «языке» вскоре объявилась крайняя необходимость: из кабинета напротив вышла длинноволосая израильтянка с моим паспортом в руках. Громко назвала по имени, обращаясь к залу. Показала следовать за ней. Уже в кабинете спросила, говорю ли по-английски или по-арабски. Объяснил, что плохо. Попросила выйти. Сама следом. Замкнула дверь на ключ. Вернулась с уже знакомой мне «переводчицей».
– Куда и с какой целью вы едете? – раскрыв и держа перед собой паспорт.
Отвечаю всё, что знаю о предстоящем форуме.
– Точный адрес, куда вы едете?
Называю Рамаллу, административную столицу Палестины.
– Где вы будете жить?
В отеле. В каком? Точно не знаю. С какой целью прибыли? Прибыл как русский писатель. Переглядываются. Не могут понять. Слово «писатель» для них, вероятно, то же, что и граната, брошенная в связке с бананами. Провожу в воздухе рукой, изображая, как «пишу».
– Пи-са-тель?! – удивлённо и по слогам.
– Ну, книги пишу. Меня пригласили на международный культурный форум.
– Не очень быстро, пожалуйста. Я плохо понимаю, — просит переводчица.
– О чём вы пишите свои книги?..
Слушают как будто с недоверием, — должно быть, из-за того, что «переводчица» сначала плохо понимает, а потом плохо переводит. Или потому что я плохо объясняю.
– У меня и приглашение есть, — вынимаю главный козырь – распечатанный на черно-белом принтере листок формата А4 – официальный вызов за подписью Мурада Судани. Вернее, не вынимаю, а только заявляю, что такой вызов есть. Сам-то он лежит в моей сумке.
– В какой сумке? – быстро. – В большой?!
Нет, говорю, в маленькой. Где она, спрашивают. Отвечаю, что в зале. Просят принести.
– Мы будем следить за вами в камеру видеонаблюдения.
Марио и Патриция смотрят, как если бы я вышел из преисподней.
– О чём они спрашивают? Чего они от тебя хотят? Я звоню председателю Всеобщего союза палестинских писателей Мураду Судани, но он не берёт трубку, — быстро говорит Бавыкин.
– Приглашение им покажу. Может, отстанут.
– Тебе надо было побриться. И чёрные очки убрать в сумку. Они зацепились за тебя, потому что ты провозил нож. Зачем ты взял с собой нож?..
…Дотошно читают. И брови – то домиком (мол, не может быть!), то расползаются вдоль надбровных дуг (дескать, ну надо же...) Для чего-то копируют. И снова – град вопросов. Интересует точный адрес, куда я направляюсь.
– Я не знаю названия отеля! Я еду в составе группы. Нас встретили, мы должны ехать в отель.
– А кто знает точный адрес?
– Руководитель группы, наверное, знает.
– Где он?
– В зале. Ждёт меня.
– Позовите.
Олег Митрофанович застегнулся на все пуговицы. Пошёл впереди, развевая пиджачные фалды. Хорошо, что он надел пиджак и привинтил какой-то значок.
– Они в прошлом году не пропустили Магомеда Ахмедова, главного дагестанского поэта. Наверное, они приняли его за террориста, — рассказывает на ходу. Спустя минут двадцать выходим. Бавыкин о чём-то долго говорил с ними. Пару раз бросил, что у нас запланирована встреча с президентом Палестины. Назвал его имя. Уточнили, с чьим именно президентом. Олег Митрофанович терпеливо повторил. Но это всё равно не подействовало. Сказали ждать...
После нас в преисподнюю на недолго вызвали Марио, о чём-то спросили, а затем вынесли пропуск, и он ушёл. Вскоре прошла контроль разозлённая француженка. Покатила тяжёлую пухлую сумку, жужжа колёсиками и пылая красным лицом. Закурила белую папиросу, едва оказалась за стеклянной дверью.
Позвонил, наконец, Мурад. Сказал, что автобус с основной частью группы уже уехал, нас четверых ожидают у губернатора Иерихона. За нами пошлют машину. Как у нас дела? Скоро ли освободимся? Чего они хотят? Он, к сожалению, ничем помочь не может...
А нам откуда знать, чего они хотят? Мы сидим уже больше двух часов. Смотрим на однообразные толпы, которые рвутся за израильскую границу. Слушаем гвалт, сквозь который нет-нет да прорывается командный лай израильских служб. Толпы, процеженные через «ворота», оставляют после себя ремни, кепки, свёртки, какие-то другие вещи. За ними никто не возвращается, и они валяются тут же, под ногами.
– Это в основном паломники, — время от времени комментирует Бавыкин. – И палестинцы, которые возвращаются домой. Я не увидел среди них ни одного еврея.
Мысли о доме и евреях, вероятно, навеяли на Олега Митрофановича ностальгию, и он просит показать распечатку наших билетов в Россию. Машинально расстёгиваю сумку. Ту, где нож. Но, сам как ошпаренный, одёргиваю руки. «За мною же следят! Сейчас прибегут, схватят и унесут, прыгая по деревьям, в свой мёртвый город…»
И вот оно, кажется, началось:
– Andrei Antipin?! — на английском. Девушка лет двадцати пяти в военной униформе: жилетка цвета песка, чёрные берцы, рация, пистолет и разные прочие прибамбасы. В руках – мой паспорт. Косичка жёстко собрана на затылке резинкой.
Поднимаюсь, чтобы идти за ней. Проклинаю таможенников и Ваньку Гундю. Прошу Олега Митрофановича перевести, чего она хочет. Девушка категорично требует, чтобы человек в костюме и со значком на лацкане оставался на месте.
– У израильтян объявлена всеобщая мобилизация для мужчин и женщин, — вдогонку напоминает Бавыкин. Наверное, он хочет этим сказать, что нет никакой разницы, кто меня уведёт – вооружённый военный или вооружённая военная.
Ему всё же разрешают подойти, чтобы послужить переводчиком. Вопросы, в общем, те же: куда и зачем? Разговор окончен, а паспорт не возвращают. Опять уносят восвояси.
– Это уже пахнет международным скандалом! – начинает заводиться спокойнейший Олег Митрофанович и в который раз смотрит на часы.
Проходит ещё сколько-то времени тупого ожидания неизвестно чего. Хорошо бы, если пропуска через границу. А если дадут от ворот поворот?
Наконец в зале появляется та самая длинноволосая израильтянка, которая рассматривала моё палестинское приглашение. Быстро находит нас глазами. Подаёт малюсенькую узкую бумажку с уменьшенной раз в пятнадцать ксерокопией фотографии из паспорта (в который, собственно, эта бумажка и заложена). Бавыкин на английском что-то высказывает ей. В потоке англицизмов прорывается «Сайбирия».
– Ну, я им врезал! – торжествует Олег Митрофанович, когда девушка, разведя руками, с конфузом уходит. Вид у него, как у мудрого Каа, который нагнал ужас на обезьян, едва не укравших у меня железный зуб. – Спросил, какую опасность для государственности Израиля представляет молодой российский писатель из Сибири. И пригрозил, что ввиду их недостойного поведения в отношении российского гражданина мы напишем ноту протеста в израильское консульство в России!
– И что она ответила?
– Она сказала, что это их работа. Ты посмотри, — негодует Бавыкин, показывая на еврейскую бумажку. – Они ещё в одиннадцать двадцать подписали разрешение на пропуск. Так чего же они ещё держали тебя столько времени?! Вот тебе первый пример оккупации! Обязательно напиши об этом…
«Без бумажки ты – Рашка… — думаю про себя. — Обязательно напишу, Олег Митрофанович. Это будет моя личная нота протеста».

*   *   *

Но я предъявлю её чуть позже, только бы перейти обратно проклятую границу…
А пока мы сидим в микроавтобусе, который везёт нас на встречу с основной группой, и доедаем булки, оказавшиеся куда пригоднее, чем вначале. Запиваем коньяком из бутылки. Празднуем маленькую победу по пути в страну, оккупированную твоим, Палестина, злейшим соседом.
В его руках, по решению ООН, пятьдесят шесть процентов твоей земли, плюс двадцать два процента он забрал своевольно, как и девяносто два процента твоей воды.
А ещё у него – более двухсот атомных боеголовок. Его армия – четвёртая в мире. Его военные могут в любой момент появиться в Рамалле возле резиденции президента, а если молодёжь встретит их камнями и палками, их объявят террористами. Что будет с ними, знает музей узников израильских тюрем и лагерей палестинского свободного университета Иерусалима.
И при этом сосед требует безопасности от твоего, Палестина, народа, у которого нет оружия, — одни камни за пазухой!
Но всех не убьёшь, не пересажаешь. Не сживёшь со света твои, Палестина, тринадцать миллионов, часть из которых – в Секторе Газа, часть – на Западном Берегу, а остальные – большинство — рассеяны по земле. Поэтому цель твоего соседа – разорвать, разъединить, не дать тебе почувствовать себя одним народом. И даже внутри тебя, Палестина, нет единства! Как плавники огромных хищных рыб, откуда ни возьмись то тут, то там прорезаются сквозь твои жёлтые пески высокие бетонные стены с вышками и солдатами на них, – и плывут, оскалив пасти бойниц, по твоим, Палестина, территориям, откусывая от них жирные куски.
Этого ты никогда не простишь, как не примирилась ты с результатами войны 1967 года. Уж лучше пусть кровь твоего народа польёт твои камни. Как нож, который я привёз на твою землю, стоят перед тобой вопросы беженцев и Восточного Иерусалима.
Я подарю этот нож Мураду, чтобы острым, как бритва, был не только его язык – язык твоего национального поэта, Палестина.
Я всё это ещё скажу тебе лично, ведь впереди у нас – семь дней жизни на твоей обложенной, но не побеждённой земле.
Семь дней солнца, оливок и прекрасных смуглых Нур (за которых ты просишь всего от ста граммов чистого золота и выше).
Семь дней встреч – а встретимся мы и с твоим президентом Махмудом Аббасом, и с мэрами Иерихона, Рамаллы, Иерусалима и Вифлеема, с послами, с руководителями ФАТХ и преподавателями университетов, с палестинскими писателями, поэтами и многими другими интересными людьми, и даже легендарного Нельсона Манделу потрогаем за бронзовый ботинок.
Семь дней поездок – а мы объедем тебя почти всю, поклонимся твоим святым местам, побываем в твоих вечерних деревнях, в которых мирно живут мусульмане и христиане — православные и католики, и с холма посмотрим на огни далёких селений, откуда всякого палестинца заклюют свинцом, если он подойдёт слишком близко.
Семь дней новых впечатлений, новых знаний и знакомств.
Но и семь дней мучительного всматривания: когда же, наконец, сквозь камни прорастут цветы свободы, о которых говорил вдохновенный Мурад? И где ещё, между каких строк, за каким твоим, Палестина, холмом таятся злобные шайтаны?

 

Андрей АНТИПИН

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Please publish modules in offcanvas position.

Free Joomla! templates by AgeThemes