последние комментарии

trustlink1

ШАПКА ПО КРУГУ:

Владимир ЛичутинСбор средств на издание «Собрание сочинений в 12 томах» В. Личутина

Все поклонники творчества Владимира Личутина, меценаты и благотворители могут включиться в русский проект.

Реквизиты счёта

Получатель ЛИЧУТИН ВЛАДИМИР ВЛАДИМИРОВИЧ

Cчёт получателя 40817810038186218447, Московский банк Сбербанка Росии г. Москва, ИНН 7707083893, БИК 044525225,

Кс 30101810400000000225, КПБ 38903801645. Адрес подразделения Банка г. Москва, ул. Лукинская, 1. Дополнительный офис 9038/01645.

 

 

Стихи спасли меня от жизни…

Родилась в Москве. В 1986-м окончила факультет русского языка и литературы Московского заочного педагогического института. Работала старшей пионервожатой (1980—1983), учителем (1983—1987) в школе, руководителем литературно-музыкального коллектива при Дворце культуры «Энергетик» (1987—1989). Первая публикация — в альманахе «Поэзия» (1985). Стихи печатались в журналах «Новый мир», «Знамя», «Дружба народов» и других. Член СП СССР (1989). Автор нескольких поэтических сборников. В 1996 году за книгу «Личные трудности» Инна Кабыш была удостоена Пушкинской премии фонда Альфреда Тёпфера (Гамбург).
В 2005-м — премии Дельвига, в 2014-м — премии «Московский счёт», в 2016-м — Ахматовской премии.


*   *   *
Кто сказал мне,
что жизнь удалась-получилась?
Я не верю тому,
кто мне это сказал!
Может, к падшим и я
призывала бы милость,
если б не был мой дух
так убийственно мал.
Если б не был мой дар —
но не будем про это,
если б я —
и про это! —
собой не была.
Вот и кончилось наше убогое лето —
всё я знаю про вечные наши дела.
Всё я знаю про то,
что кончается осень
(потому что не надо большого ума!),
скоро бедные листья
ударятся оземь —
и погибнут,
и их похоронит зима.
И я знаю о том,
что не только, где тонко,
а порвётся повсюду и всё,
даже сталь,
и завидую, может,
беременным только.
Да и то лишь немного,
а больше их жаль.

Баллада об официанте
Был очень скромный ресторан
(он, в общем, просто был столовой),
но в вазу, в стопку ли, в стакан
букеты —
что ни день, то новый
там выставляли:
то букет пионов, то ромашек-маков
(хозяин, видно, был эстет,
к цветам радушно одинаков).
И как-то раз букет большой —
евангельских —
явился лилий:
их запах был как бы душой,
из тела шедшей без усилий.
Они стояли два денька,
а вот на третий
(на последний!)
их, лишь уставшие слегка,
официант двадцатилетний
понёс в контейнер.
«Дайте мне! —
я закричала юной вые. —
Они ж не то чтобы вполне —
они совсем, совсем живые!..»
Бескомпромиссен был ответ:
мол, есть приказ ему (на запад!):
прошло три дня. И значит, нет.
И он унёс — и цвет, и запах.
И стало пусто на столе,
и пусто стало на планете:
и на земле,
и на воде —
на всём и том и этом свете.
…Не ведал бедный мой герой,
в своём безумии упёртый,
что можно быть живым порой
и в третий день,
И в день четвёртый.

*   *   *
В моей бестрепетной Отчизне,
как труп, разъятой на куски,
стихи спасли меня от жизни,
от русской водки и тоски.
Как беженку из ближней дали,
меня пустивши на постой,
стихи мне отчим домом стали,
колодцем,        
    крышею,    
        звездой...
Как кесарево — тем, кто в силе,
как Богово — наоборот,
стихи, не заменив России,
мне дали этот свет — и тот.

*   *   *
Кто варит варенье в июле,
тот жить собирается с мужем,
уж тот не намерен, конечно,
с любовником тайно бежать.
Иначе зачем тратить сахар,
и так ведь с любовником сладко,
к тому же в дому его тесно
и негде варенье держать.

Кто варит варенье в июле,
тот жить собирается долго,
во всяком уж случае зиму
намерен перезимовать.
Иначе зачем ему это,
и ведь не из чувства же долга
он гробит короткое лето
на то, чтобы пенки снимать.

Кто варит варенье в июле
в чаду на расплавленной кухне,
уж тот не уедет на Запад
и в Штаты не купит билет,
тот будет по мёртвым сугробам
ползти на смородинный запах...
Кто варит варенье в России,
тот знает, что выхода нет.

*   *   *
Вот и всё. Севастополь в июле,
уплывает мой выросший сын,
но совру, что меня обманули:
человек не бывает один.

Севастополь в июле, а значит,
не чужой он уже, не пустой:
за деревьями где-то маячит
молодой и красивый Толстой.

Это кажется только, что вымер
этот город, восьмой из чудес, —
молодой и красивый Владимир,
взявши воду, берёт Херсонес.

И «Силистрия» снова на рейде,
и Нахимов такой молодой.
И живой.
И вина мне налейте,
что с утра ещё было водой.

*   *   *
Юрию Ряшенцеву
Если поезд ушёл, надо как-нибудь
жить на вокзале:
в туалете, в буфете,
под фикусом пыльным, у касс,
ибо нам небеса это место
и век навязали,
как вовек полагалось верхам:
не спросивши у нас.

Надо ставить заплатки на платья
и ставить палатки,
разводить не руками, а кур,
хризантемы, костры,
и Писанье читать,
и держать свою душу в порядке,
и уехать хотеть за троих,
то есть как три сестры.

И кругами ходить, как в тюрьме,
по сквозному перрону, –
и понять, и проклясть,
и смириться, и всё расхотеть,
и без зависти белой смотреть
на дурёху ворону,
что могла б и в Верону
на собственных двух улететь.

И на этом участке планеты
дожить до рассвета,
и найти себе место под крышей
и солнцем в виду
раскуроченных урн,
и дожить до весны и до лета,
и в тетрадку писать,
и не тронуться в этом аду.

И стоять на своём,
и пустить в это месиво корни,
и врасти, а потом зацвести
и налиться плодом,
ибо поезд ушёл в небеса
и свистки его горни,
но остался вокзал,
на котором написано: «Дом».

*   *   *
Зимой, когда страшно
просто взглянуть в окно —
не то что куда-то ехать,
хороший мой,
когда по утрам за окном
до того темно…
короче, нашей отечественной зимой,

когда я со всеми вместе
иду к метро
и в сумке бездонной моей
вся война, весь мир,
все слёзы мира, всё зло его,
всё добро —
и йогурт, а иногда кефир,

когда я штурмом, как крепость,
беру вагон,
где глупо держаться
и трудно порой дышать,
где я засыпаю стоя и вижу сон,
где ты не ушёл и где живы
отец и мать,

где все до того близки мне –
со всех сторон,
что чья-то ушанка мне лезет
упорно в рот, –
я вдруг понимаю, что я —
это, в общем, он,
прости за пафос, имея в виду народ.

И если меня не грохнули
в тридцать пять,
и если я не повесилась в сорок семь,
то надо дальше как-нибудь
доживать
не чтоб назло иль на радость всем.

А просто – проехали – всё –
не вернёшь билет —
и с каждым годом светлее
моя печать,
и смысла теперь умирать
никакого нет,
поскольку старых,
их никому не жаль.

*   *   *
Пролила молоко на конфорку —
будто жизнь возвратилась назад —
сразу вспомнила кашу и хлорку,
лагерь «Ленинец»,
школу,
детсад,
няню Маню ночную
и ясли,
двадцать пятый
московский роддом,
свою маму увидела ясно.
И отца.
И звезду за окном.

*   *   *
Рай — это так недалеко...
там пьют парное молоко,
там суп с тушёнкою едят
и с Дантом за полночь сидят.
Там столько солнца и дождей,
чтоб вечно алы были маки:
рай — это там, где нет людей,
а только дети и собаки.

*   *   *
Была любовь у нас, как море,
а после — началась война,
и слишком много было горя,
и слишком я была одна.
И жизнь короткою казалась,
и старость снилась мне во сне:
к себе сильнее стала жалость,
чем к тем, что гибли на войне.
И было ждать невыносимо
(хоть с детства знала «Жди меня»),
казалось, жизнь проходит мимо,
и мало ночи, мало дня…
Не потому что я плохая
(ну, извини — не дождалась!),
а потому что жизнь такая —
любовь и кровь,
война и грязь.
…Ты из такой вернулся дали,
ты видел смерть,
ты видел ад.
И как звенят твои медали.
Уходишь —
а они звенят.

*   *   *
У меня, как у всех,
нынче есть свой email,
Нынче есть, как у каждой собаки,
мобила.
Но кто письма писал,
тот теперь онемел,
И ушёл, кто звонил,
и кого я любила.
И уходит день за день
земля из-под ног,
мои дети уходят — свои и чужие.
Только вскрикнешь по-бабьи:
«Куда ты, сынок?..»
А они всё идут — все такие большие.
Даже буквы срываются
нынче с листа
И летят словно клин, а потом —
словно точка…
Я стою на ветру, я совсем сирота,
одиночка ли мать,
капитанская ль дочка,
хоть горшком назови,
хоть совком — не боюсь:
я как мёртвый,
который не ведает сраму.
…А ночами мне снится
Советский Союз,
тот,
где мама моя моет вечную раму.

*   *   *
Учебой ли, в тимуровцы игрой
охвачена – была я всюду первой.
Отличницей. Общественницей.
Стервой.
Меня не научили быть второй.

Остановить бы тройку на скаку,
спросить:
«Куда, родимая, несёшься?..»
Что первенством
от смерти не спасёшься,
я знаю. Чем спасёшься — не секу.

Переборов ребяческую прыть,
живу неспешно,
то есть драматично,
предпочитая не демократично,
а царственно решать,
куда мне плыть.

...И мне уже не страшно
быть второй.
И пятой. И десятой. И последней.
Да, может, тот бессмертней,
кто бесследней,
и тот первей, кто замыкает строй.

*   *   *
Петербург — прихожая, Москва — девичья.
А.С. Пушкин
Москва моя златокронная,
базар, перекресток, вокзал:
ты — русская?
ты — чистокровная?
Да кто тебе это сказал?

Ты — горница, девичья, детская,
заваленный хламом чердак,
монголо-татаро-советская,
бардак, чехарда, кавардак.

Народы, как семечки, лузгая,
их плотью питала свой дух.
Я чай, мое имя нерусское
тебе не порезало слух?

Москва, мы великие грешники,
и нам ли копаться в кровях!

...По всей-то России орешники
горят и рябины кровят.

*   *   *
На электричку брали билеты,
брали сгущенку, сачки и крючки,
чтобы все лето болтаться у Леты,
тихой-претихой дачной реки.

Бабушка утром читала молитву
и отправлялась в местный ларек,
и отправлялись мы на ловитву:
сам себе каждый Бог и зверек.

Шаркали старые велосипеды,
словно щенки, заливались звонки,
и ежедневно стыли обеды,
бились коленки, вяли венки.

Вдруг начинала жажда копиться,
и пополудни около двух,
мы из любого пили копытца —
и оголялись зренье и слух.

Солнце сдирало лишние шкуры,
нам поверяли тайны души
наши соседи кошки и куры,
наши знакомцы ежи и ерши.

Даже трава становилась стоустой,
ибо наш слух был стократно остер,
Нас посылали бегом за капустой —
мы находили братьев-сестер.

Мы замирали, пронзенные сходством
с нами червячной дачной родни,
этим всеобщим
божественным скотством,
и ликовали, что не одни.

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Please publish modules in offcanvas position.

Free Joomla! templates by AgeThemes