Войти на сайт

Авторизуйтесь через любой из сервисов, чтобы оставить комментарий

     

ads

Поиск по публикациям

последние комментарии

Банкир, которого невозможно купить

Когда «лучшими умами страны» намечали какие-либо решительные шаги, звали экс-главу Госбанка СССР и Центробанка России Виктора Владимировича ГЕРАЩЕНКО. Посоветоваться насчёт возможных «пагубных последствий». Так, например, было перед появлением в Крыму «вежливых людей». «Дедушка» понимает суть происходящего лучше всех своих коллег. Да и репутация у него безупречна.
Именно поэтому, услышав 13 ноября 1991 года, как на сессии Верховного Совета СССР глава Госбанка заявил: «налицо банкротство страны», народ всё понял, не дожидаясь «отречения» Горбачёва. Страна жила в кредит.

К концу 1991 года долг СССР перевалил за 70 миллиардов долларов.
И вот приходили комиссары новой власти в Минфин, Госплан, Госбанк, Им говорили – надо бы сдать дела. Так полагается! «Не надо, мы сами во всём разберёмся!»
Ну, вот и разбирались в меру своих знаний и фантазий.
26декабря Геращенко собрал своих замов, попрощался и ушёл в полагавшийся перед увольнением отпуск. Но прежде высказал «ликвидаторам» свои требования. Во-первых, выдать всем увольняемым сотрудникам Госбанка двухмесячные оклады. Во-вторых, оставить человек пятнадцать в бухгалтерии, одного зама главного бухгалтера и одного члена правления: пусть сделают заключительный баланс банка. «Не сделаете, будет жопа!» Без баланса Госбанка невозможно было составить балансы национальных банков, а это вело к запутыванию и без того непростых финансовых отношений между «разводящимися» республиками.
«Да, да, разумеется, всё сделаем», — уверяли его. И тут же забыли об обещании. Ни у Госбанка СССР, ни соответственно у российского Центробанка нет баланса за 1991 год.
А совсем скоро Геракла позвал на помощь Гайдар, с командой которого Геращенко воевал с 22 июня 1990 года. Тогда Съезд народных депутатов РСФСР превратил Российский республиканский банк в Государственный банк РСФСР, а затем Верховный Совет РСФСР объявил собственностью РСФСР все российские учреждения союзного Госбанка, а также Сбербанка, Агропромбанка, Промстройбанка и Жилсоцбанка. Со всеми их активами и пассивами! А пассивы Сбербанка — это же вклады населения!
На совещании у Горбачёва, созванном по требованию главы Госбанка СССР, Виктор Владимирович высказал Хасбулатову всё, что думал о его законотворчестве. «Вы же доктор наук, вы что, не понимаете, что написали? Я вот возьму и обращусь по телевидению к гражданам: сообщу им, что вы национализировали их сбережения!» — «Мы не это имели в виду». — «Что бы вы ни имели в виду, такие формулировки недопустимы!»
В итоге российскому парламенту пришлось несколько подкорректировать своё решение. Но общая линия — на раздел единого финансового поля — осталась неизменной. Вся надежда была на то, что Горбачёв употребит власть и отменит постановление своим указом. Проект его был уже готов.
Однако президент не решился идти на конфронтацию с Белым домом. Дело ограничилось рекомендациями и общими призывами в духе «давайте жить дружно». Которым, естественно, никто и не думал следовать. Спустя еще месяц республиканский Верховный Совет передал «экспроприированное» у Союза банковское имущество в оперативное управление Госбанка РСФСР. Наступила эпоха двоевластия.
Призванный «младореформаторами» спасать Банк России, Геращенко поставил условие: он сам будет набирать команду, поскольку в «этом банке» знающих специалистов, на его взгляд, нет.
— Это, кстати, «родовая травма» ЦБ, образованного на базе российской конторы Госбанка, — говорит Виктор Владимирович. — Она всегда была у нас какой-то «недоделанной». Как, впрочем, и весь российский уровень управления. Российский республиканский банк возник в конце 50-х и стал своего рода отстойником для непрофессионалов: если у кого-то не получалось на Неглинной, его «ссылали» на Житную.
Поэтому я совершенно не удивился поспешной, непродуманной либерализации цен. Ведь что произошло? Директора предприятий просто погнали вверх отпускные цены на свою продукцию. Никаких ограничителей не было: прежние, административные, были сняты, а новых, рыночных, не появилось. А откуда, скажите на милость, могла взяться конкуренция при таком монополизме?
Советская экономика была выстроена сверхрационально: ничего лишнего, каждый возделывал ту «грядку», которая была ему указана. Вздутые цены оказались для предприятий палкой о двух концах: вместе с доходами резко выросли и издержки. Одновременно в связи с развалом Союза и резким падением спроса появились проблемы со сбытом. На этом фоне у предприятий возникла катастрофическая нехватка оборотных средств. Но в правительстве возобладало мнение, основывавшееся на монетарной теории, что «лишние» деньги в обращении стимулируют инфляцию. Пусть, мол, предприятия сами решают свои проблемы, рынок все выправит. На практике вышло по-другому. Экономику не обманешь: деньги, «зажатые» правительством и ЦБ, вылезли в виде долгов. Просроченные платежи предприятий друг другу росли как снежный ком. На кризис неплатежей наложился кризис наличности.
Нетрудно было догадаться, что либерализация цен увеличит потребность страны в банкнотах. Но спохватились только тогда, когда в регионах нечем стало выдавать зарплаты и пенсии... В общем, хрен оказался не слаще редьки: вместо дефицита товаров страна получила острейший дефицит денег. Собственно, все эти завалы нам и пришлось разгребать после прихода в ЦБ.
С дефицитом налички удалось справиться довольно быстро, тут достаточно было навести элементарный порядок в денежном обращении. С неплатежами было сложнее, требовалось уже поломать голову. Проанализировав различные варианты, остановились на схеме, которая предусматривала взаимозачет между предприятиями — «обнуление» их взаимных долгов. Кроме того, тем, кому это было необходимо, через коммерческие банки предоставлялись кредиты для погашения задолженности... За три месяца объем неплатежей сократился почти в 10 раз. Экономика задышала…
Но на рост цен те меры повлиять практически не могли. Что же касается замедления темпов инфляции, то у населения, потерявшего вмиг все свои сбережения, попросту не было денег. Когда до правительства наконец дошло, что такая «стабилизация» угрожает социальным взрывом, оно само открыло денежный шлюз: началась индексация пенсий и зарплат бюджетников, рост других госрасходов. Дефицит бюджета вырос в разы. Покрывался он за счет кредитов, которые правительство брало у ЦБ. То есть фактически за счет эмиссии — других ресурсов не было. А это, естественно, вело к новому раскручиванию инфляционной спирали. Но в тех условиях инфляционной волны в любом случае было не избежать. Вопрос только, как бы она проявилась — в открытой форме или в тех же неплатежах. Но последний вариант был чреват полным крахом экономики…
Отставка Гайдара в декабре 1992 года была абсолютно закономерной, — вспоминает Геращенко. — Его «свергло» промышленное лобби в Верховном Совете, и в общем-то за дело. Промышленность, в которой была занята тогда основная масса населения, была брошена на произвол судьбы. А ведь эти предприятия были еще неприватизированными, государственными, и ответственности за них с правительства никто не снимал. Реформаторы практически не занимались хозяйством, главным для них было создать класс собственников. Но поскольку лишних денег ни у кого не было, хозяевами жизни становились те, кто мог по дешевке купить — или украсть — лакомые куски госсобственности. В итоге вместо цивилизованной рыночной экономики с массовым средним классом возник дикий капитализм эпохи первоначального накопления, с нищим населением и сырьевыми олигархами.
У нас ведь даже налоговой системы тогда, по сути, не было. Косвенный налог взимался с населения при продаже товаров и был довольно высоким, особенно на вещи, считавшиеся предметами роскоши: ювелирные украшения, шубы, автомашины. А предприятия никаких налогов не платили: если у них возникала прибыль, она просто шла в бюджет.
— В кризисные месяцы после дефолта был ликвидирован целый ряд крупных российских банков. Трудно далось это решение?
— Это скорее решение Мирового банка, — рассказывает Виктор Владимирович. — Они подвергли проверке на устойчивость крупнейшие банковские структуры, и около полутора десятков банков было предложено пустить «под нож». В том числе, например, МОСТ-банк, «Менатеп», Инкомбанк, ОНЭКСИМбанк... Оценка в целом была объективной: все эти структуры очень сильно пострадали от игры в ГКО.
— А что скажете об истории с «пропавшим траншем» МВФ?
— Речь, насколько я понимаю, о том, что летом 1998 года МВФ нам якобы выделил не один транш в 4,8 миллиарда долларов, а два. И второй, не дойдя до России, был разворован. Упоминались три банка, в том числе наш Ost-West Handelsbank во Франкфурте, через которые, мол, разошлись по миру украденные чиновниками деньги. Внятных доказательств приведено не было. Тем не менее история, что называется, получила резонанс. К нам тогда регулярно, раз в квартал, наведывались с инспекцией группы МВФ. И вот в один из таких визитов эмвээфовцы заводят странный разговор: ходят-де разные нехорошие слухи о пропаже транша... «Не можете ли вы, — говорят, — запросить свой банк, получал ли он эти деньги?» Отвечаю, что мы-то свой банк давно запросили, и ничем таким там, естественно, и не пахнет. «А вот почему вы, — продолжаю, — не можете спросить своего кассира: выделял он еще 4,8 миллиарда или нет?» Больше вопросов не возникало...
— Согласно заведенному Путиным порядку Вы встречались каждые шесть недель, и он внимательно расспрашивал о делах. В чем в чем, а в некомпетентности и оторванности от повседневных проблем Владимира Владимировича упрекнуть нельзя… Почему же тогда весной 2002-го Вы написали заявление об отставке?
— Поводом стало создание Национального банковского совета. По сути, в ЦБ появился еще один орган управления. Дважды говорил на эту тему с Путиным, спорил, убеждал. Но он всякий раз отсылал меня к Брычевой. А о чем мне говорить с Брычевой? Речь же не о юридической казуистике, а о принципиальных, политических вещах. И я тогда подумал: срок у меня кончается, чего буду терпеть дилетантов?
Почему я ушел? Для меня система государственного управления всегда была составной частью общественно-экономической системы, с едиными проблемами, решение которых мы искали. А в 90-х к власти пришла цветочно-джинсовая формация, для которых госаппарат стал оторванной от реальности надстройкой, взимающей с общества дань и живущей своей собственной жизнью. И найти мне общий язык с ними оказалось невозможно.
— Как Вы оцениваете события на мировых рынках и в частности «европейский кризис»?!
— Я ещё на первом курсе института, может быть, невнимательно, но читал Маркса. И понимаю, что традиционно возникают те или иные кризисные явления, связанные с перепроизводством, неправильным перераспределением трудовых ресурсов, экономических ресурсов… И сейчас, мы, увлеченные «глобализацией» сталкиваемся с общемировым кризисом перепроизводства.
— Почему именно перепроизводства?
— Любой владелец капитала, пытаясь добиться максимальной отдачи от того, что имеет, производит как можно больше продукции для потребительского рынка.
Отсюда сначала рост, а потом кризис.
Маркс ошибался, утверждая, что капиталист никогда не станет делиться прибавочной стоимостью. Чтобы потребление неуклонно росло, необходимо, чтобы росла и возможность потреблять.
Поэтому умный капиталист всегда делится прибавочной стоимостью с основой массой населения. В частности, увеличением зарплат. Иначе зачем производить, если нет потребителя?!
— Как Вы относитесь к «бюджетному правилу» складирования в резервных фондах правительства избытка нефтегазовых доходов?!
— За счет Резервного фонда, придуманного якобы для будущего населения, мы просто латаем за свой счет дыру в госбюджете США. До войны придумавших это просто бы расстреляли!
Какого хрена, извиняюсь, мы столько лет копили деньги, если у нас сходят с рельс поезда, рвутся прогнившие трубы, выходят из строя электростанции? Ничего же не обновлялось! А мы по-прежнему вкладываем не в собственное развитие, а в казначейские облигации США.
Инфляция прет от отсутствия нормальной конкурентной среды, а не от того, что вы меняете теплотрассу, отжившую свое еще 15 лет назад. Вовсе не обязательно, кстати, чтобы новые трубы были made in Russia. Если нет надежных российских аналогов — ради бога, покупайте за границей. Покупайте современные станки, технологии... Только делайте хоть что-нибудь для развития страны. Держать деньги про запас, латая чужую экономику, в то время как у самих полно дыр, просто смешно…
— То есть Вы считаете, что эти деньги лучше немедленно инвестировать в российскую экономику?
— В инфраструктуру! У нас же, пардон, на всех авиалиниях летают подержанные иностранные самолеты. Они потребляют меньше топлива. А мы ужасно довольны, что деньги не вкладывали ни в авиастроение, ни в машиностроение… У нас когда-то литр авиационного керосина стоил дешевле литра минеральной воды! Потому и не смотрели на экономику!
Но всё можно поправить. Просто голова нужна для этого…
Как-то после традиционного четвергового заседания правительства Степашин попросил остаться своих замов и меня. Премьер сообщил, что в стране остро стоит проблема со сбором налогов, и предложил нам попить чайку и подумать: не стоит ли поднять в связи с этим цены на водку? Ну, пошли в кабинет Христенко, тот заказал чай с бутербродами. Посидели, погутарили... «Мужики, — говорю, — а кто-нибудь из вас может сказать, сколько стоит в магазине бутылка водки?»
Никто не может.
Что, в общем-то, понятно: не вице-премьерское это дело — за водкой бегать. Но, с другой стороны, чего тогда обсуждать, если никто толком не знает предмета дискуссии? Такой подход к важному вроде бы государственному вопросу показался мне несколько странным...
Подготовил
Михаил КАЗАКОВ.
 

Только зарегистрированные пользователи могут оставлять комментарии. Войдите на сайт через форму слева вверху.

Please publish modules in offcanvas position.

Free Joomla! templates by AgeThemes