последние комментарии

trustlink1

ШАПКА ПО КРУГУ:

Владимир ЛичутинСбор средств на издание «Собрание сочинений в 12 томах» В. Личутина

Все поклонники творчества Владимира Личутина, меценаты и благотворители могут включиться в русский проект.

Реквизиты счёта

Получатель ЛИЧУТИН ВЛАДИМИР ВЛАДИМИРОВИЧ

Cчёт получателя 40817810038186218447, Московский банк Сбербанка Росии г. Москва, ИНН 7707083893, БИК 044525225,

Кс 30101810400000000225, КПБ 38903801645. Адрес подразделения Банка г. Москва, ул. Лукинская, 1. Дополнительный офис 9038/01645.

 

 

Одна заря сменить другую…

А всё-таки нынешнее 150-летие Горького мы перемолчали. И статьи были. И умная, глубокая, сдержанная книга Дмитрия Быкова о нём вышла в ЖЗЛ. А вот ясное и общее чувство настойчиво говорит — перемолчали. Ну, и понятно, думаешь — отчего? Должна же быть какая-то причина?
Только кто же теперь спрашивает о причинах? Вон и революции (ещё так недавно Великой Октябрьской) словно и не бывало. Перед кем отвечать-то?
У старых людей, положим, ответ сразу готов: как это перед кем? Перед народом, перед будущим России. А только я, тоже старый человек, думаю, чтобы перед народом-то отвечать пришлось бы само собой, если бы этот народ был и если бы каждый человек от президента до бомжа знал, что стоит за этим понятием. Как там в пушкинском «Борисе»: «Всем, от вельмож до нищего слепца, всем вольный вход, все гости дорогие» — вот и объяснять не надо. И так понятно — народ.
А нынче оглянешься в газетном и телевизионном пространстве, а там вместо народа «средний класс», «гражданское общество», «инвесторы», «предприниматели», «электорат» (это не разные, а одни и те же люди в разных политических ситуациях). Ну, и что, мол? Народ-то не из одних рабочих и крестьян состоит. Дайте уж и менеджерам, вкладчикам (часто с неизбежным прилагательным — «обманутым»), дистрибьюторам и риелторам пожить. Сам вон (вспомни-ка) в шатающийся предперестроечный час писал, что народ-то только и остался тогда в книгах «деревенских писателей», и они сами этот народ в себе и берегли, а уж на улице не ищи. А в пору горячего начала перестройки на краткий миг «народом» стали депутаты — так горела их мысль на тогдашних сессиях, которые держали нас у экранов не хуже «Семнадцати мгновений весны». А сейчас вот омбудсмены, спичрайтеры, дилеры… И это бы ничего. Да вот беда: «цемента» между ними нет, скрепляющего единства – всяк сам себе народ и законодатель.
А литература-то, она ведь только отражение. И рада бы сагу или эпос написать, своих «будденброков», своих «форсайтов», своих «артамоновых» и «самгиных или хоть кочетовских «журбиных». Да вот не тянется человек к человеку и род к роду. Горький этот недуг, это предчувствие расхождения вон ещё когда сознавал. Ещё человек на земле сидел. И только-только складывал из себя пролетариат, а он уж писал: «Современного литератора трудно заподозрить в том, что его действительно интересует судьба страны. Даже «старшие богатыри» (а это писано в 1908 г., когда ещё работали Короленко, Ключевский, Бунин, Куприн, Ремизов и, по нашему разумению, только и делали, что держали русское сердце. — В.К.), будучи спрошены по этому поводу, вероятно, не станут отрицать, что для них родина — дело в лучшем случае второстепенное, что проблемы социальные не возбуждают их творчества в той силе, как загадки индивидуального бытия, что главное для них — искусство, свободное, объективное искусство, которое выше интересов эпохи. Трудно представить, что подобное искусство возможно, ибо трудно допустить на земле бытие психологически здорового человека, который, сознательно или бессознательно не тяготел бы к той или иной социальной группе».
Тоже ведь всё народа хотел Алексей Максимович, а не «индивидуального бытия». А сейчас и пикнуть не смей про «социальные группы». Разом это будет сочтено «посягательством на личность».
А только, слава Богу, матушка-литература всё ещё умнее нас и за всяким порывом ветра не вертится. И я смотрю соискателей премии «Ясная Поляна» последних лет и вижу, что первый обморок «свободы» прошёл и само русское милосердное слово стало загораживать человека от самого себя, от своеволия своего. Само слово оглядывает пошатнувшуюся жизнь с состраданием и прощается с веком и народом, само ещё не сознавая прощания. Просто так складывается жизнь, как во все иные времена, — где больно, где светло, но уж как Бог дал, так вроде само собой и живут герои Василия Аксенова, Нарине Абгарян, Гюзель Яхиной, Натальи Мелехиной, Алексея Шепелева. А только это уж не былая устойчивая повседневность. Добрый вчерашний родной мир отчаливает на глазах, и слово слышит этот уход раньше авторов, дальней памятью своей генетики, памятью времён, когда слово ещё было плотью и совершенно совпадало со смыслом. А нынче уж слову со смыслом вплотную не сойтись. И автор ещё думает с героями, что живёт, как жил, а слово уже глядит вслед с печалью и жалеет авторов и героев, которым выпало такое бесплотное время, где жизнь выцвела до посторонности.
Приедет из Питера Василий Аксёнов в родную сибирскую Ялань, заглядится на деревню, на родных стареющих жителей, наслушается ещё живой речи, и на минуту чуть не обманешься: ага вот она, не зажившая и не кончившаяся в нас деревенская литература — снега, вторые рамы «листвой смолистой шибко пахнет»… Но не успеешь вдохнуть этот смолистый запах, как через запятую услышишь с автором деревенское радио: «Звучит музыка саксофона — то ли Ян Грабарек, то ли Гито Барбьери»… Ну-ну — Грабарек, значит… И тут же увидишь, что и все, прежде и для автора естественные слова, он отодвинет курсивом, потому что ушли они из его слуха, разошлись со смыслом, остались только словами… Дома-то он дома, а чужой, приезжий… И не укоришь. Как ещё можно проститься с родным языком, если не филологическим вздохом — русский ведь человек, а русский — он весь литература. Не зря герой (или автор) в деревенской тиши читает то «Апокалипсис», то «Бытие», будто проверяя себя библейской далью. Но через слово «отложит книгу», словно стыдясь. Процитирует и скорей «на улицу» — не приживётся ли нынешнее-то к вселенскому? Не приживается.
И Алексей Шепелев вроде родную деревню пишет в книжке «Мир – село и его обитатели». Пишет с улыбкой и печалью. Живо, честно, горько. Но отчего-то постепенно при чтении делается немножко не по себе. Ведь это он своих родных вот так выставляет. Будто немного и на продажу бедный этот быт и печали. И над собой, конечно, смеётся, но тоже вроде со стороны на себя глядит — тоже на продажу.
Открой Марину Москвину, её «Крио», и у неё увидишь, что она будто взвешивает реальность и слово и всё будто ухватывается за прежнюю литературу: чего лишнего-то писать – вспомните, всегда было так. И будто живёт, как прежде, и даже сопротивляется новому, а литература, всё время видная форма, уже свидетельствует о героине как о преходящей, если не прошедшей, как она ни сопротивляется, как ни возвращает документ из бумаги в тесноту и счастье жизни, жизни, жизни, нагой и прекрасной. В конце концов оказывается, что жизнь — это и есть литература. Как её ни удерживай, она всё оказывается художественным текстом. Такова она в стильном иронизме А. Кабакова («Группа крови») и в ликующей книге Лены Элтанг «Царь велел тебя повесить», когда почти видно, как автору не терпится дождаться утра, чтобы продолжить писать свою счастливую книгу, не смущаясь, что текст мечется из стороны в сторону, и уже мимо воли автора сам решает, кого из героев как «подставить».
А Юрий Буйда («Пятое царство»), как покажется вначале, и вовсе изозоруется. У него на дворе Смута, Юшка Отрепьев да думные дьяки. Только им на минуту поверишь, их XVI веку, как они возьмутся сыпать Бердяевым и Франком, Фёдоровым и Бибихиным, и митрополит Филарет начнёт убеждать сына Михаила Романова, что его гости «не инвесторы, которых надо заманивать преимуществами России». Вроде и открытая игра, но это и нынешнее, нажитое последним временем знание, что Россия не бывает вчерашней и завтрашней. Она — всегдашняя. Правда, это узнаётся, когда история умерла, когда её уже не воскресишь. И автор, шутя-то, шутя, но серьезно предупреждает читателя, что нам, конечно, не построить царства Божия на земле, однако если не будем стремиться к небесам, не будем жить и на земле. «Важно не вытоптать землю, засевая небо».
Но уже не поздно ли предупреждать. Не вытоптана ли уж земля-то? Ведь остаться без истории это и есть остаться без земли. А без истории и небо не засеешь — семена-то земные. И мы прощаемся и блистаем в «чистой» прозе и высоком искусстве, которое «выше интересов эпохи» и незаметно потакаем мастерам переписки родной истории, расчищающим под шумок место для омбудсменов и риелторов, тренд-вотчеров, коучей и топ-менеджеров. Для новой системы отношений с принципом — побольше потреблять и поменьше думать.
И я про литературу-то, про литературу, а всё и про «базис», на котором эта «надстройка» стоит, не забываю. И вот читаю в Интернете каждодневные новости, а там взаимные угрозы едва успевают сменять друг друга, и санкции с «адекватными ответами», и слово «война» со страниц не сходит. То американцы грозят Корее, то Израиль Сирии, то Китай Америке. Да и мы-то в стороне ли? Даже вон уж и Киев собрался с блицкригом на Москву. Всё будто мимоходом и «примечаниями», «для красного словца», но так настойчиво, будто потихоньку господа политики готовят таким лукавым скрытным образом очередную международную бойню. А для чего? Для новых свобод? Для молодых демократий? Для торжества исторической справедливости?
Да нет — в Горького загляните — он этот механизм за долгую жизнь в России и Европе хорошо разглядел. И при нём народы тешились тем же: «…готовятся к международной бойне, …которая нужна только для того, чтобы те лавочники, которые победят, могли отнять из-под власти побеждённых лавочников часть земли и населения, чтобы на отнятой земле торговать «безданно, беспошлинно» продуктами труда своих нищих рабочих и крестьян, чтобы бессмысленно для личной наживы истощать сокровища чужой земли и рабочую силу завоёванного населения. Маркс тут прав: «какими бы словами ни прикрывалась политика буржуазии — на практике она всегда убийство в целях грабежа».
Даже и обидно, до чего просто: лавочники против лавочников руками и жизнями молодых героев. Герои-то нынешние — предприниматели с их малым и средним бизнесом, пожалуй, и обидятся. Да только вот уже и президент при обсуждении «Концепции проекта закона о культуре» с горечью свидетельствует, что в последнее десятилетие продолжается: «снижение интеллектуального и культурного уровня общества; девальвация общепризнанных ценностей и искажение ценностных ориентиров; рост агрессии и нетерпимости, деформация исторической памяти, негативная оценка значительных периодов отечественной истории, распространение ложного представления об отсталости России. И как результат — атомизация общества — разрыв социальных связей (дружеских, семейных, соседских, если по Горькому, то «социальных групп». — В.К.), рост индивидуализма, пренебрежения правами других (поверьте, я цитирую это по государственному документу. — В.К.).
Хотя президент говорил об этом ещё в 2014 году в «Указе о государственной культурной политике» и «указ вступал в силу в момент подписания». А вот, оказывается, сила-то силой, а через четыре года опять надо повторять Федеральному собранию, что до этого ещё был подписан Федеральный конституционный закон от 17.12.1997, который и тогда уже обосновывал своё рождение «снижением культурного уровня российского общества и деградацией отдельных видов искусств и культурной деятельности».
Никогда ещё русский человек не читал о своём «гражданском обществе» такого диагноза недугов. Только и утешения, что не у одних у нас эти «атомизация, девальвация и пренебрежение правами». Если заглянуть в иностранных соискателей «Ясной Поляны», то увидишь, что у тамошних героев часто только фамилии и род занятий перемени — а «диагноз» не переменится.
Откройте американца Тома Маккарти, его роман «Когда я был настоящим» «с умело запутанным сюжетом» (как торопится продать его читателю торопливая Википедия) — и увидите блестящую игрушку о попытке героя после аварии вернуться памятью к ушедшей жизни, ко времени, когда он «был настоящим», пока к его удивлению не окажется, что и там, в прошедшем-то тоже была только подделка под жизнь. И все мы, в сущности, только реконструкции друг друга, пустое и злое повторение стереотипов. Смысл потерян необратимо, божественный текст утерян, и нам остаётся только забава художественных реконструкций своего кажущегося жизнью небытия.
Или прочтите «величайший роман современности» (опять торопится с продажей Интернет) «История одиночества» ирландца Джона Бойна с его прустовской подробностью, виртуозностью стиля, сжигающим любопытством героя и автора к себе, к своей неисчерпаемой тонкости, в ослепительном эгоизме забывающем о читателе — и вы увидите, как вместе с одиночеством героя растёт в тесноте, болтовне текста и взаимном равнодушии героев друг к другу и ваше одиночество.
Не зря, видно, я в общих размышлениях об иностранных соискателях писал о первенственном нарциссизме сегодняшнего человека, о жадном вглядывании в самого себя, будто селфи торопятся снять (что у Горького звалось «загадкой индивидуального бытия»), которое там мало отличается от нашего нынешнего русского любопытства.
Слово общей человеческой исторической генетикой ещё пытается защитить нас от своеволия, «оградить от себя», вернуть к единству, но мы за художественными заботами умудряемся не услышать даже своего сердца.
А третьего дня внучка вернулась из Петербурга со школьной конференции «Классика в современном мире», в чьей программе я увидел, что и там, у детей, не только наши, а уже и американские и шведские (конференция поневоле стала международной) участники тоже в голос твердили о необходимости возвращения не просто к книге (уже по моим примерам видно, что тут надо оглядываться да оглядываться), а к святым основам земного единства, которые и определяют понятие «классика». А коли горьковским языком сказать, то и выйдет, что во всех сочинениях тайно болит несознаваемая тоска по «социальной группе», по духовному единству, по живой человеческой истории, которая делается народами, а не миллионами хотя бы и блестящих, но равнодушных друг к другу и стране личностей.
И уже выходя из статьи, на пороге – вдруг явилась смутившая мысль: а не оттого ли и бежит нынешний человек от книги, что ему хватает своего одиночества, чтобы «не грузиться» чужими тонкостями, которые только отдаляют его от небесной глубины и земного единства человека и человека, от спасительного древа жизни, теряющегося сегодня в лесу, чтобы не сказать тайге, мёртвых деревьев познания.
 
Валентин КУРБАТОВ
Псков.

You have no rights to post comments

Free Joomla! templates by AgeThemes